На меня отец практически не смотрит. Он вообще сейчас выглядит крайне угрожающе. Но я даже не думаю о себе, о том, что он может злиться. В голове только одна мысль — защитить Марата.
— Не смейте! Я… — осекаюсь, едва отец оказывается рядом и, перехватив меня за шею, нажимает на ту. Перед глазами плывет, а затем и вовсе темнеет.
— 27 Вика
Открыв глаза, первое, что понимаю — я дома. Я наконец-то дома. В своей комнате, которая до сих пор моя, несмотря на то, что…
Тут же вспоминаю все случившееся и подскакиваю с постели, испуганно глядя по сторонам.
В моем любимом кресле, стоящем напротив кровати, сидит мама и внимательно так смотрит. А у меня впервые с ней такой диссонанс — не знаю, что сказать.
Вроде бы я рада ее видеть, но в то же время злюсь.
— Мам, где он? — сразу спрашиваю, поднимаясь и выпутываясь из пледа, которым укрыта.
— Не торопись, — мягко возражает мама и кивает на стол, на котором стоит поднос с чайником и двумя чашками. — Я тебе чай твой любимый заварила.
— Серьезно? — охаю, глядя в ее невозмутимое лицо.
— Мам, где Марат? Что с ним сделали?
— Вика, — весомо роняет она таким тоном, после которого обычно даже охранники наши смиреют.
— Я уже двадцать один год Вика! — возмущаюсь. — И знаешь что? Это значит, что я в состоянии сама решить, как мне жить, ясно? Если не хочешь говорить, то я сама все узнаю!
Направляюсь к двери, но вот какая шутка — та заперта.
— Мам, ты серьезно будешь держать меня взаперти?
— Сядь и выпей чаю, — бескомпромиссным тоном заявляет она.
У меня сейчас только одно желание — разнести все к чертям, лишь бы меня выпусти.
И чай это я готова вылить на пол, да хоть что сделать — только бы она ответила и отпустила к нему.
Даже не подозревала, что буду настолько сильно переживать за Бессонова.
— Не волнуйся, мужчина твой в порядке, — уже мягче добавляет она. — Время есть.
Шумно выдохнув, иду ко второму креслу и сажусь. Разливаю чай и пытаюсь залпом выпить свой. Естественно, обжигаюсь, шиплю и отставляю чашку обратно.
— Успокоилась? — участливо спрашивает мама.
— За что ты так со мной? — угрюмо спрашиваю. — Я думала, ты меня любишь.
— Люблю, — совершенно невозмутимо кивает она. — Поэтому я здесь, Викуль. В тебе сейчас говорят эмоции.
— А в тебе бы не говорили, если бы твоего мужчину забрал отец, готовый свернуть ему шею только за одно то, что он твой мужик?
— А Марат — твой мужчина?
Ее спокойный, невозмутимый тон меня так сильно раздражает, что я сжимают ладони в кулаки. И конечно же, мама это замечает.
