Песнь об Ахилле (ЛП)

Я же бродил по лагерю, собирая выброшенный морем топляк, остужая стопы в прибое. Все это время я не выпускал из виду новый шатер. Он не подавал и признаков жизни, полог был закрыт плотно, как врата Трои. Десяток раз я едва удержался, чтобы не окликнуть его обитательницу.

Наконец, уже в середине дня я увидел ее на пороге шатра. Она наблюдала за мной, полускрывшись за пологом. Когда она поняла, что я ее заметил, быстро повернулась и собралась уходить.

Она замерла. Туника, которую она надела — одна из моих — была ей ниже колен, и это делало ее совсем юной.

Сколько ей лет? Я и понятия не имел.

Я подошел к ней. — Здравствуй. — Она смотрела на меня своими широко распахнутыми глазами. Волосы ее были отброшены назад, открывая изящную линию скул. Она оказалась очень хорошенькой.

— Ты хорошо спала? — не знаю, отчего я продолжал говорить с нею. Думал, это ее как-то успокоит. Как-то слышал от Хирона, что младенцы успокаиваются, когда с ними говорят.

— Патрокл, — сказал я, указывая на себя.

Ее глаза блеснули, потом снова потухли.

— Патрокл, — повторил я медленно. Она не ответила, не шевельнулась; ее пальцы вцепились в полог шатра. Мне стало неловко — она меня боялась.

— Ладно, ухожу, — сказал я. Наклонил голову и повернулся было.

Она сказал что-то, так тихо, что я не расслышал. Я остановился.

— Брисеида, — повторила она. Указывая на себя.

— Брисеида? — сказал я. Она застенчиво кивнула.

Оказалось, она немного понимала греческий. Несколько слов, которым научил ее отец, когда услышал о приближении нашего войска.

«Пощади» было одним. «Да» и «пожалуйста», и «чего вы хотите?» Отец, учащий свою дочь, как быть рабыней.

Днем лагерь почти пустел, мы оставались одни. Сидели на берегу и изредка обменивались фразами. Я учился распознавать сперва выражения ее лица, задумчивую тишину взгляда, мимолетную улыбку, которую она скрывала ладонью. Много поговорить у нас в те дни не получалось, но я не имел ничего против тишины. Было так спокойно просто сидеть подле нее, пока волночки легко перекатывались через наши ноги.

Это напоминало мне о моей матери, но глаза Брисеиды были полны интереса, впитывали все окружающее так, как никогда не впитывали глаза матери.

Иногда после полудня мы вдвоем бродили вокруг лагеря, показывая на каждую вещь, названия которой она еще не знала. Предметы, однако, закончились так быстро, что мы принуждены были прибегнуть к пантомиме. Готовить ужин, видеть дурной сон.