Песнь об Ахилле (ЛП)

Я заметил вспышку панического ужаса, хоть она и попыталась скрыть его от меня. Ее пальцы сжали мои. — Что же будет?

Стыд мой был как едкая сода, и обжигал каждый нерв. Это было как в кошмаре — каждый миг я ожидал, что проснусь. Но пробуждения не было. Все было по-настоящему. Он не поможет.

— Он… — более я не мог сказать ни слова.

Этого было довольно. Она поняла. Правая рука ее сжалась, забрав в кулак платье, измятое и прорванное за последние тяжкие девять дней. Я выдавил какие-то жалкие успокаивающие слова, говорил о том, что мы заберем ее обратно, что все будет хорошо.

Ложь, от начала и до конца. Мы оба знали, что произойдет с нею в шатре Агамемнона. Это знал и Ахилл, и все равно отдавал ее.

Сознание мое переживало катастрофу — я желал землетрясения, извержения, потопа. Только это казалось достаточным, чтобы объять мои гнев и печаль. Я желал, чтобы мир перевернулся будто лоток с яйцами, и разбился у моих ног.

Снаружи раздались звуки трубы. Она потянулась к щеке, смахнула слезы. — Иди, — прошептала она.

 — Пожалуйста.

Показались двое, в одежде с пурпуром и символами войска Агамемнона; они шли в нашу сторону по длинной прибрежной песчаной полосе. Я знал их — Талфибий и Эврибат, главные посланники Агамемнона, известные как наиболее приближенные к ушам царя люди. Ненависть перехватила мне дыхание. Я желал им сдохнуть.

Вот они близко, проходят мимо провожающих их взглядом мирмидонских стражей, которые угрожающе наклоняют копья. Останавливаются за десять шагов от нас — думают, что этого будет достаточно, чтобы сбежать от Ахилла, потеряй он внезапно терпение.

Я тешу воображение зловещими картинками — Ахилл делает бросок и ломает им шеи, оставляя их обмякшими, будто кроличьи тушки на охоте.

Они склоняются в приветственном поклоне, топчутся на месте, опустив глаза. «Мы пришли забрать с собой девушку»

Ахилл отвечает им — с холодом и горечью, но настолько умно, что за этим его ярость почти не видна. Я знаю, это игра в верность, покорность, и зубы мои стискиваются от спокойствия его тона.

Ему, я знаю, нравится этот его образ — несправедливо обиженного юноши, стоически выносящего лишение его воинской награды, мученика в глазах всего лагеря. Я слышу свое имя и вижу, что они смотрят на меня. Мне предстоит привести Брисеиду.

Она меня ожидает. Она идет с пустыми руками, ничего не взяв с собой. — Мне так жаль, — шепчу я. Она не говорит, что все в порядке — ибо все не в порядке. Она подается вперед, и я ощущаю теплую сладость ее дыхания. Ее губы касаются моих.