Пестрые человечки

Аня выждала некоторое время, а потом произнесла:

— Так Лена все же обманула вас и ту старуху?

— Признаюсь, чтобы окончательно расставить все точки над «i», я пустился на хитрость, — сказал Борис Михайлович. — Подговорил Ивана Федоровича использовать для выяснения истины одну из своих ценнейших картин, которую ввиду ее большой ценности он не любил никому показывать, чтобы, как он говорил, не искушать грабителей. Об этой картине мало кто знал. Лена о ее существовании точно не знала. А это была картина кисти Айвазовского.

Так вот этот самый шедевр мы и решили направить к Лене на оценку. В магазин послали одного пьянчужку, соседа Ивана Федоровича. Он должен был оценить картину именно у Лены, а весь разговор, чтобы уж совсем не осталось сомнений, должен был быть записан на диктофон.

— Лена, не моргнув глазом, заявила, что это очень хорошая копия с известной картины знаменитого художника, и предложила пьянице для начала полторы тысячи рублей. Как и было предусмотрено нашим планом, он не согласился, тогда подняла цену до трех тысяч.

А когда и эта сумма его не устроила, Лена попыталась выяснить у подставного владельца картины его домашний адрес и телефон. Дескать, она поговорит со знакомыми коллекционерами и уверена, что они заплатят и дороже.

На этом месте Борис Михайлович засунул в рот еще одну таблетку и, сосредоточенно пососав ее, продолжил:

— Я сразу и не понял, для чего ей нужен был адрес продавца. Я был так потрясен и сражен, когда услышал рассказ пьянчужки, да еще и прослушал на пленке запись его беседы с Леной, что мне стало плохо.

Я тут же слег в постель. Ивану Федоровичу даже пришлось вызывать мне врача. А на следующее утро, когда я немного оклемался, Иван Федорович перезвонил мне и сказал, что ночью кто-то влез в квартиру того пьянчужки, который носил на оценку Айвазовского. В квартире ничего не пропало. Да там и брать, честно говоря, было нечего. Но факт оставался фактом, в квартире что-то искали. Ясно — искали полотно Айвазовского. И искали по Лениной наводке. После этого я надолго угодил в больницу. А выписавшись, позвал в свидетели Ивана Федоровича, вызвал к себе Лену и предложил ей уволиться из музея по собственному желанию. Что она и сделала, и, надо сказать, не без охоты. На прощание она мне заявила, что не понимает, почему я так раскипятился. Мол, картины точно такой же товар, как все прочее. А товар создан для того, чтобы покупаться и продаваться.