Петля

Сейчас Воронов сидел в кресле у приоткрытого окна, в пепельнице дымилась сигарета. Он повернул ко мне голову, и я снова ощутила всю тяжесть и холод его взгляда. Ледяное прикосновение к коже, настолько колючее, что по всему телу пробежали мурашки. Этот холод гипнотизировал и завораживал. Так бывает, когда немеешь от восхищения, при этом понимая, насколько сильно боишься и ненавидишь того, кто это восхищение вызывает… Тот самый лед. Он пугал и притягивал одновременно. Как самый запретный кайф от наркотика.

Понимаешь, что нельзя трогать, ни разу, никогда… не пробовать, не нюхать, не касаться, а тянет так, что скулы сводит. Мне с первой же секунды, как я его увидела, дико и до безумия хотелось потрогать его лед. И сейчас это желание вспыхивало вне зависимости от происходящего. Вспыхивало само собой. Жило вне меня и вне измерений моего страха или ненависти.

Я просто никогда раньше не встречала таких мужчин, как он. Точнее, не общалась с ними. Никто из партнеров отца никогда не приближался ко мне и не заводил бесед, кроме как в присутствии папы, а он максимально заботился о том, чтобы мы с ними практически не пересекались.

Таковы порядки в нашей семье. Женщины не общаются с гостями, пока их не позвали или не пригласили за стол.

Андрей Воронов чуть прищурился, взял сигарету, медленно затянулся и выпустил дым в открытое окно. Это один из приемов — подавить собеседника психологически еще до того, как вообще заговорил. Он держал паузу, глядя мне в глаза своим невыносимо тяжелым взглядом.

Я поежилась и обхватила себя слегка дрожащими руками, но и сама не отвела взгляд и не нарушила паузу.

— Подойди, — вдруг приказал он, а мне почему-то стало страшно. Его голос. Он еще в первый раз показался мне невероятно красивым и меняющим оттенки. Каждую секунду разные. Я всегда воспринимала голоса как звучание музыки. Определенно, если мне не нравился голос человека, то он не нравился мне и сам. Я сравнивала тембры голосов с нотами и с мелодией.

Когда уже с первых аккордов понятно, понравится вам трек или нет. Так же и с голосом… Там, в подвале, когда он заговорил, у меня в висках взорвался адреналин от наслаждения самим звучанием и сменой тональностей. Он играл голосом, как музыкант играет на музыкальном инструменте. Голос Воронова звучал для меня то в жанре классики, то тяжелыми басами дарк-рока или металла.

Я обернулась и бросила взгляд на дверь.