Пирог из горького миндаля

Макар сочувственно посмотрел на него и повторил: секунд, Серега, секунд.

– Пять секунд… – пробормотал Сергей, пыхтя над кубиком. – Совсем очумели.

Через десять минут он сдался и отложил проклятое детище венгерского изобретателя на стол. Но головоломка вывела его из себя. И заодно Бабкин разозлился на Макара.

Значит, Илюшин научился собирать кубик Рубика, взялся за головоломку посложнее, не преуспел и разочаровался во всем сразу. «Удобно, черт возьми! – сердито думал Бабкин. – Можно с трагическим видом сообщить, что ты ни на что не способен, и уйти в туман.

А с делом Тишко кто будет разбираться?»

Желая высказать все накопившееся Макару и призвать его к порядку и благоразумию, Сергей обошел дом, но Илюшина не обнаружил. «Пес с тобой!» – в сердцах сказал он и вернулся в комнату.

Некоторое время Бабкин стоял перед столом с бумагами, чувствуя неприятную растерянность и не понимая ее причин. «Ну же! Берись за дело!»

И тут он сообразил. Финальный этап расследования всегда оставался за Макаром.

Илюшин делал больше, чем фокусник, вытаскивающий из шляпы кролика перед ошеломленными детьми. Он упорядочивал хаос. По мановению его волшебной палочки факты выстраивались в логические цепочки, цепочки – в события, события – в реконструкцию преступления. Он приходил к парадоксальным выводам, и выводы эти оказывались верны.

Сергей всегда после его спектакля чувствовал себя ошеломленным, словно на его глазах фокусник вместо кролика вытащил из шляпы за уши Дэвида Копперфильда.

И вот представления не будет.

Фокусник разочаровался в ремесле.

«Вовремя», – крякнул Бабкин.

Значит, придется разбираться во всем самому. Сам себе фокусник, сам себе шляпа, сам себе кролик.

Сергей перелистал материалы дела.

Сел в кресло, держа в ладони головоломку.

Положил ее на видное место.

Убрал ее с видного места.

Взял лист с илюшинскими закорючками и некоторое время рассматривал его, пытаясь увидеть за двухмерными рисунками объемную картинку.

Походил по комнате, подражая Макару, который вечно выводил его своим мельтешением.

Утомился сам от себя и раздраженно плюхнулся обратно в кресло. Под ним скрипнуло и пугливо хрустнуло.

«Давай еще мебель сломаем!» – разозлился Бабкин. Это все Илюшин виноват!

«Говорил ему: не надо, не берись! Послушался он меня? Как же! Вот пусть страдает теперь».

Мысль о том, что как раз Илюшин совершенно не страдает, а вот ему, Бабкину, приходится переживать за двоих, окончательно вывела его из себя.