План битвы

Сегодня же бюро у нас, но это после смены. Галя у меня молодец, надо будет её тоже куда-нибудь пристроить со временем, отлично работает девка. Всё у неё чётко, по полочкам, по бумажечкам.

Сообщаю директору, что уезжаю.

— Надо командировочное выписать? — спрашивает он.

— Не нужно, — отвечаю я. — Я же на больничном, а проверки никакие мне не страшны, мне ещё восемнадцати нет, могу спокойно бороздить просторы страны без командировочного.

Через пару часов снова звоню Гене.

— Да врачи эти! — негодует он.

 — Медицинская помощь для всех и бесплатно, это да, но вот я тебе скажу, знаний у них ровно на бесплатно! У девки температура второй день, а врачиха не может толком сказать ничего. Пришла шкидла молодая, нихера не знает, шейка тоненькая, тьфу… Врач, называется. Короче, надо поливитамины пить, прикинь, лечение. Аспирин, чтобы температуру сбить. А то я и без неё не знаю, что аспирин!

— Так диагноз-то какой? Может простуда?

— От нервов, говорит. Всё от нервов. Нужен покой и тогда всё пройдёт.

Как тебе?

— Ну, человек же с дипломом, как-никак, делай, что говорит.

Бюро проходит гладко и ровно… почти. Хорошо, что я решил остаться, потому что на заседание заявляется Снежинский. Судя по всему, он не ожидал, что я буду присутствовать, поскольку официально я ещё нахожусь на излечении. Думал, что будет царить здесь в моё отсутствие да капать на меня товарищам.

— Вы, товарищ Снежинский какими судьбами? — спрашиваю.

— Присутствовать буду! — с вызовом бросает он.

Ну, хрен с тобой, присутствуй.

Когда речь заходит о повторном расследовании, я говорю, что это исключено. ОБХСС заключение выдало и второй раз на ту же самую жалобу людей посылать не будет.

— А это мы ещё посмотрим, — вставляет своё ценное мнение Снежинский.

Но Настя Курганова, начштаба «КП», неожиданно поддерживает меня и вопрос с повестки снимается.

После заседания я иду в булочную, к окну которой когда-то прилеплялся Трыня, и покупаю в кондитерском отделе четыре разных пирожных — «картошку», «заварное», «бисквитное» и «корзиночку».

Прошу сложить в коробку для торта и двигаю к Рыбкиным.

Наташка всё ещё хандрит.

— Наталья, — говорю ей. — Ешь пирожные, жизнь сладкой будет.

На контакт она не идёт и продолжает вариться в собственном соку и собственном же страдании, но мне кажется, ей лучше, чем вчера. По крайней мере, затравленной она не выглядит. Ну, и хорошо, значит можно спокойно лететь в дальние края.

И я лечу.