Он поливал из шланга его ногу в мойке холодной водой, потом Петрович дал ему вонючую мазь, которую принёс из вет лазарета, и Алёша усердно втирал эту мазь в воспалённый сустав коня. Уже заканчивая наматывать бинт поверх ватника на ногу Тохи, он услышал шум. В конюшню зашли несколько человек."
"Братки – сразу узнал их Лёшка, так и сидя на корячках в ногах коня и мотая бинт. Хоть у Бадминтона и была всего лишь одна нога больная, но бинты с ватником мотались на все четыре ноги. Вот этим он и занимался, думая о том, что он знал, что эти ребята и есть их крыша.
Так сказал как-то Петрович о компании странного вида коротко стриженых пацанов в кожанках, трениках и кроссовках. Они изредка приезжали к ним на конюшню. Вроде как главный из них любил лошадей и даже, когда был не очень пьян, катался на них. Иногда Алексей заставал эту компанию. Вот и сейчас они, громко разговаривая и матерясь, прошли по проходу конюшни мимо него и стоящего на развязке посередине прохода Бадминтона и зашли в комнату Петровича.
Лёша видел, для чего они приехали сегодня сюда, они приезжали побухать. Так обычно говорила толстая Машка об этом, варя по просьбе Петровича макароны с тушёнкой на плите и грея чайник для них. Сама Маха была всегда рада таким гостям, она строила глазки и явно заигрывала со всеми этими спортивного вида парнями, а они лишь ржали и называли её дюймовочкой. Но Машка всё равно каждый раз надеялась, что склеит одного из братков и закрутит с ним любовь.
Всё это Алексей слышал от неё в её душещипательных рассказах, хотя и смутно себе представлял, как закрутить эту любовь и вообще, что это значит.
Когда вся шумная компания наконец закрыла за собой дверь в комнате Петровича, Машка присела рядом с Лёшей и, видя его усердные старания с наматыванием бинта на ногу Тохи, заговорила:
– Бухать приехали… Видел там такого высокого, с широкими плечами, в спортивном костюме… это новенький, я уже узнала, его Саней зовут.
Понравился он мне, Лёшка… и я, вроде, ему тоже, – Маша оправила на себе застиранную выцветшую кофточку, которая обтягивала её пышные формы, – вот закручу я с ним любовь…. И уедем мы отсюда… В Париж поедем. Там, говорят, жизнь другая… Ну что, я хуже их, парижанок тощих, и мне счастье должно перепасть. Ведь так, Лёха?
Алёша согласно кивнул, смутно представляя себе Париж и толстую Маху там… и эту любовь, которую она закрутит.
