В неверном, колеблющемся свете костра, под ритм выбиваемых о щит ударов, сопровождаемая выводимой мужскими голосами мелодией и перезвоном надетых на ней колокольчиков, Лана закружилась в каком-то диком, захватывающем танце.
Окружающий мир перестал для меня существовать.
Лишь через несколько минут я смогла осознать, что руки охранника, рядом с которым я сидела, развязывают стягивающий мою рубаху поясок.
Мне снова почудилось, будто я уловила в темноте какое-то мимолетное движение.
– Хозяин? – удивленно пробормотала я.
Молодой охранник не смотрел на Лану. Он лежал на спине, не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда.
Возле нас продолжалась дикая феерия танца. Тонкий голосок Юты вплетался в низкие, хриплые голоса мужчин. Глухие, тяжелые удары в щит перемежались мелодичной россыпью крохотных колокольчиков.
– Поцелуй меня, – сказал охранник.
– Но ведь я девушка белого шелка, – едва слышно прошептала я.
– Поцелуй, – настойчиво повторил охранник.
Я, горианская рабыня, наклонилась над ним, моим хозяином.
Мои волосы рассыпались и упали ему на лицо. Губы, повинуясь его приказу, послушно потянулись к его губам. Я вся дрожала.
Мои губы остановились в каком-нибудь дюйме от его лица.
“Нет! – что-то кричало во мне. – Нет! Я – Элеонора Бринтон! Я не рабыня! Не рабыня!”
Я попыталась отклониться, но его руки надежно удерживали меня на месте.
Я отчаянно боролась, стараясь выскользнуть из его объятий. Я чувствовала себя пленницей, попавшей в западню.
Его, казалось, озадачил и мой страх, и мое сопротивление.
Ощущение собственной беспомощности пробудило во мне глухую ярость. Я почувствовала ненависть к этому удерживающему меня человеку. Я ненавидела сейчас всех мужчин с их бычьей, слоновьей силой. Почему они эксплуатируют нас, распоряжаются нами, принуждают нас им прислуживать и удовлетворять все их прихоти? Они проявляют по отношению к нам жестокость! Они отказываются видеть в нас людей!
К переполнившей меня злости примешивался, я чувствовала, и интуитивный страх девушки белого шелка перед минутой превращения ее в женщину.
Но гораздо сильнее меня терзало возмущение и разочарование бывшей богатой дочери Земли, высокомерной, избалованной роскошью Элеоноры Бринтон, у которой в этом диком, варварском мире так бесцеремонно отняли привычное для нее общественное положение и всеобщее подобострастное отношение окружающих. Все во мне кипело от негодования. “Я не рабыня! – кричала я про себя.
