Как я ненавидела сейчас эту Талену! Как мне хотелось наброситься на нее, вцепиться ей в волосы и пинками гонять по всему лагерю, пока она не зарыдает, не завоет, не уберется из нашего лагеря с глаз долой. Подумаешь – дочка великого убара! Да она – обычная рабыня. Я в сто раз лучше ее!
– Ваша рабыня, кажется, о чем-то задумалась, – с усмешкой заметила Вьерна. Я опустила голову.
– Ты меня слышишь, рабыня? – окликнула меня она.
– Да, госпожа, – откликнулась я.
– Мне стало известно, будто ты говорила девушкам, что ты не такая, как они, что лишена женских слабостей.
Это верно?
Мне вспомнилось, что однажды в приступе гнева я действительно имела глупость заявить об этом.
Я посмотрела Вьерне в глаза. Во мне снова закипела ненависть к этой женщине. Она знала, что я помню о ее безумных плясках в лесу, о ее бессилии перед сжигающим ее желанием. Она не могла ни сама забыть об этом, ни рассчитывать на то, что моя память окажется слишком короткой. Я усмехнулась. Раск, конечно, подарил мне несколько незабываемых минут, но я продолжала считать себя не похожей на остальных женщин.
Во мне нет их слабости, их безволия, их непреходящей тоски по объятиям мужчин.
– Я такая, какая есть, – почтительно опустив глаза, сказала я Вьерне, – и ничего не могу с этим поделать. Раск рассмеялся.
– Оставьте ее одну под лунами, – тогда-то и предложила Вьерна.
Как я ее ненавидела! Раск расхохотался.
– Охранник! – позвал он.
Стоявший на посту у его шатра охранник откинул полог.
– Надень на нее цепи, – кивнул на меня Раск, – и прикуй на холме к каменному столбу.
– Пойдем, – приказал охранник. Я последовала за ним.
Три луны начали медленно выплывать из-за стены ограждающего лагерь частокола.
Какое мне, собственно, дело до того, будет сегодня эта девчонка, Талена, ночевать в шатре Раска или нет? Он мне вообще безразличен…
Нет, не безразличен! Он мне ненавистен! Да, я ненавижу его! Ненавижу самой лютой ненавистью.
Жаль только, что охранник заставил меня снять с себя тунику и забрал ее с собой.
Интересно, чего они от меня хотят?
Я заложила руки под голову и вытянулась на траве. Губы у меня сами собой сложились в улыбку.
Я, конечно, была вне себя от ярости за то, как он поступал со мной, но не могла теперь относиться к нему так, как относилась прежде. Он был жесток со мной, безжалостен, вел себя совершенно неподобающим образом, он исчерпал меня всю до дна, до тех фантастических глубин, которые для меня самой оставались загадкой.
