Когда люди из компании наконец вытащили меня из той ямы, я лопотал как сумасшедший.
Она хотела что-то возразить ему, но, слава Богу, она не стала с ним спорить. Лицо ее было напряжено.
— И пытки стали причиной того, что вы не можете… ни к кому прикасаться?
Он встретил ее ищущий взгляд и решил, что он зашел слишком далеко, чтобы что-то утаивать. Он обхватил себя руками в бессильной попытке скрыть дрожь.
— Мы были скованы одной цепью в яме, и так нас там и оставили.
Вначале он решил, что Чариз его не поняла. Слава Богу.
Но потом увидел, как она побледнела.
— Все трое?
Он замер. Проклятие. Зачем он выложил ей всю правду? Почему он не придумал какую-нибудь историю о кратковременном задержании с последующим спасением?
Но он не мог смотреть ей в глаза и лгать.
— Да, — выдавил он из себя.
Он пытался затолкать обратно воспоминания о том, как месяц за месяцем проводил в одной связке с разлагающимися трупами. Жаркие влажные месяцы индийского лета. Как терпел невыносимый холод зимой.
В глазах Чариз был ужас.
И сочувствие, которое ранило его гордость.
И потому что ему была невыносима сама мысль о том, что она представит и сотую часть того, через что он прошел, он заговорил быстро:
— Для меня было почти облегчением, когда набоб выставлял меня на всеобщее посмешище. Ему нравилось держать у себя пленного сахиба, от которого несло мертвечиной и который едва мог прикрыть свою наготу. Я служил любимым развлечением для его сановников, пока вонь не стала такой сильной, что даже он не смог ее выносить.
— Как вам удалось спастись? — хрипло спросила она.
— Британские войска свергли набоба. Акаш вошел в Рангапинди с наступающими войсками. Он знал, что, если я жив, то искать меня надо во дворце. Он нашел меня на самом нижнем ярусе темницы набоба.
— Да благословит Бог Акаша, — прошептала она, на миг закрыв глаза, словно произнесла молитву.
— Я горел в лихорадке, я едва мог ходить, я был наполовину безумен.
Больше, чем наполовину. Он много времени провел в убеждении, что его спасение лишь очередная фантазия, рожденная горячкой.
Чариз нахмурила лоб. Голос ее стал сильнее, хотя от избытка эмоций она говорила чуть хрипло.
— С тех пор ваше здоровье улучшилось.
— Я могу ходить и говорить, не опасаясь опозориться. Это можно считать достижением.
Он отругал себя за невольно прорвавшийся сарказм. Не ее вина в том, что он стал развалиной.
Он вновь подошел к камину. Ее удрученно-мрачное лицо освещало пламя. В глазах появились незнакомые тени.
