То, что с ним сделали, невозможно описать, невозможно себе представить. Гнев душил Чариз, ей хотелось кричать и драться. Но все, что она могла, это плакать.
«Господи, я должна унять эти бесконечные слезы!»
— Чариз, я не хочу твоей жалости, — сказал Гидеон.
Он ошибся относительно ее реакции. Жалость была слишком слабой реакцией на ужасы, выпавшие на его долю. Она чувствовала себя так, словно сердце ей надвое разрубили топором, и оно больше никогда не срастется.
— Я не жалею тебя, — сдавленным шепотом произнесла она.
Гидеон по-прежнему не смотрел на нее.
— Я тебе не верю.
Резким движением он прижал вторую ладонь к двери. Эта рука была изуродована так же сильно, как и та, которую она держала в руках. Но, глядя на эту распластанную по дереву руку, она видела в ней былую грацию и красоту.
— Моя любовь. Мне так жаль.
Чариз не могла выразить словами, что чувствовала. Но там, где были бессильны слова, на помощь пришло сердце. Сжимая в дрожащих ладонях его изуродованную руку, она поднесла ее к губам.
Гидеон замер.
Дрожь прекратилась.
— Ненавижу то, что они сделали со мной, — едва слышно произнес Гидеон, уставившись в дверь. — Ненавижу то, что вынужден вечно жить с Рангапинди.
О Боже.
В его голосе звучали стыд и боль. Чариз прижалась к его покрытой шрамами спине.
Не выпуская его руки, той, которую она поцеловала, она подняла вторую руку и накрыла ту его руку, которую он прижал к двери. Он невольнодернулся от ее прикосновения, но потом успокоился.
Она не знала, как долго они простояли так.
Спустя какое-то время она почувствовала, что Гидеон шевельнулся, открыла глаза и распрямилась. Наконец он повернулся к ней.
— Чариз…
Гидеон посмотрел на нее. В его взгляде она прочла безысходность и отчаяние.
— Все хорошо, любовь моя.
Чариз обняла его. Он ответил на ее ласку. Она крепче сжала его в объятиях.
— Все позади, все позади."
"— О Господи, — произнес он наконец со стоном, обнял ее дрожащими руками и прижал к груди.
— Я хочу подарить тебе покой, — прошептала Чариз, уткнувшись в его густые темные волосы.
— Ты уже подарила, — сказал он, но руки, которые ее обнимали, говорили об отчаянии, а не о покое.
Это не покой. Но, возможно, он и покой были так чужды друг другу, что он уже не узнавал его.
— О, Гидеон, как бы я хотела, чтобы это было так, — печально сказала она.
Он обнимал ее так крепко, что ее груди вжимались в его грудь. Голова его опустилась ей на плечо. Волосы его щекотали ее шею как тогда, когда они впервые лежали в одной постели.
