Лицо его снова стало непроницаемым.
— И принцев нет.
Она ожидала, что он сейчас рассердится и уйдет, как ушел из библиотеки, когда она попыталась превратить их общение в нечто более значительное, чем ничего не значащий обмен банальностями. Но он не уходил.
— Каковы ваши планы на Пенрин?
— Поместье может давать прибыль. Когда-то так оно и было. В лесах хватает древесины, и хотя для выращивания зерновых земля не очень подходит, для овцеводства вполне сгодится. Умелых мужчин осталось мало, но мы снова могли бы организовать флот.
Прежде всего я намерен возобновить добычу олова.
— Олова?
— Да.
Гидеон подошел еще ближе, поставил на дальний край скамьи ногу. Он оперся одной рукой о бедро и наклонился к ней. По телу Чариз побежали мурашки, дыхание участилось. Она молилась о том, чтобы он этого не заметил.
— Земля изрыта заброшенными рудниками, но руда еще есть. Море и олово — на этом всегда держались Тревитики.
Он говорил так, словно не имел отношения к тем Тревитикам, которых кормили море и олово, но его тон не убедил Чариз.
Он не был настолько равнодушным к этому дому, просто притворялся, но Чариз ему не верила. Она видела его лицо, когда он смотрел на Пенрин, когда впервые после возвращения увидел за холмом отчий дом.
— Вы собираетесь восстанавливать дом?
К ее удивлению, глаза его блеснули.
— Я снесу его и построю современную виллу.
Потрясенная, Чариз вскочила со скамьи.
— Это было бы актом непростительного вандализма.
Гидеон тихо рассмеялся:
— Я вас просто дразню, мисс Уотсон. Я заметил ваше пристрастное отношение к Пенрину.
— Не могу поверить в то, что вам все равно. Этот дом нуждается в любви.
— Это всего лишь кирпичи и камень, — сказал Гидеон примирительно.
— Вы по-другому будете к нему относиться, когда у вас появятся дети, — сказала она с чувством, хотя внутренне сжалась при мысли о том, что он может быть мужем другой женщины.
Краткий миг непринужденности закончился.
— Я не собираюсь жениться, — процедил он сквозь зубы.
— Конечно же, вы женитесь. Вы молоды, красивы, вы…
Он заставил ее замолчать резким взмахом руки.
— Не заставляйте меня краснеть, мисс Уотсон.
Его сарказм больно ранил ее, хотя она понимала, что заслужила, чтобы ее осадили. Щеки ее горели от унижения и стыда.
— Простите, — тихо произнесла она. — Я не имела права этого говорить. Вы, должно быть, считаете, что я дурно воспитана.
— Нет.
