Пленница тирана

Я будто превратилась в ледяную скульптуру, — у которой нет ни сердца, ни дыхания, ни крови. И которую, с его каждым жестом, будто бьют молотком, каждым ударом со звоном отбивая по куску…

— Мне нужно… В туалет… — будто издалека слышу свой сиплый, сдавленный голос, — как и не мой…

— Не надо, — останавливаю тут же поднявшуюся Наталью. — Я не сбегу. Правда.

Она смотрит на меня с явным неодобрением, но все-таки усаживается обратно на место, бросив быстрый взгляд на охранника.

На таких же ледяных, негнущихся, будто не моих, ногах добираюсь до туалета, — каждый шаг — будто подвиг.

Ногу поднять — опустить, — командую сама себе в голове. Вокруг все кажется, как в замедленном кино, — мучительно растянутым, долгим. И я — не иду, бреду, — словно сквозь вязкий, слипшийся туман.

Захлопываю дверцу кабинки и тяжело приваливаюсь к стене.

В висках гудит так, что хочется закрыть уши, лишь бы не слышать этого набата. И прижать руки к груди, — сердце, кажется, сейчас просто вылетит из меня. Только перед этим прострелит насквозь.

Разорвет. И окончательно расколет на крошево осколков то, что от меня осталось.

Задыхаюсь.

Ловлю воздух раскрытым ртом, глотаю с силой, — и не могу вдохнуть.

Горло давит еще сильнее, а перед глазами — белые мошки. И только руки так лихорадочно дрожат, что сама не замечаю, как выдираю волосы, в которые ими вцепилась.

Глава 52

— Ну, Кир, — звонкий голос за моей дверцей, за моим убежищем, куда еле доползла, чтобы побыть одной, раскалывает меня на новые — кровоточащие, куски. — Не здесь же, ну!

— Хочу тебя, детка, — с легкой хрипотцой отзывается такой родной голос, — и я слышу, как с хлопком он дергает ее на себя.

Даже почти вижу, — и глаза обжигает невыносимой болью.

— Ну, перестань, — кокетливо отмахивается блондинка, — и тут же захлопывается дверь соседней кабинки. — А вдруг кто-нибудь зайдет?

— Мы бысто, — как выстрел в грудь его голос, — даже дергаюсь, — и снова обмякаю на стене, впечатываясь обратно.

— Быстрооооо…. Не хочуууууу.

— Это только прелюдия, детка. Один разочек, — а то сдурею, как хочу тебя, — шуршит ткань, легкий женский вздох, хлопок по телу, звук расстегивающейся молнии.

 — А потом, ночью, будет долго. Сверху, снизу, сзади, — буду тебя брать, пока сама не взмолишься, чтобы оставил, — он тяжело дышит, с каждым словом все тяжелее.

А потом…

Еще один вскрик, — и жадные хлопки одного тела о другое.

Все более быстрые, более влажные, с обрывками каких-то слов и стонов, с надрывным дыханием и стуками телами о дверцу.