Пленница тирана

И шею ее тоже, и соски губами поймать, — вкус ее почувствовать, в себя затолкнуть хочется. И это бесит, блядь, просто неимоверно.

И сухая. Блядь, — ноги раскинула, лежит передо мной распахнутая вся полностью, — и, блядь, — сухая! Ну, — как? Что, и такому, кроме страдальческого лица, тоже там у них учат?

Врываюсь уже со злобой, — на нее, на себя, что дикое во мне что-то пробуждается, неправильное, на Маниза этого блядского, который настроение мне своими инструкциями шлюхам портит, — да на все!

Врываюсь, — и охреневаю, — девственница!

Хотя, — чему удивляться? Невинность — самый дорогой товар, ничего странного в том, что у Маниза его вдоволь.

Теперь понятно, почему глаза такие у нее перепуганные, — пусть и знала, на что шла, когда в «Звезду» устраивалась, знала, что ночь ее в жизни первая такой вот будет, — а все равно, наверно, страшно. И больно ей, скорее всего.

Но, блядь, от этого срывает еще сильнее.

Стоило бы, может, остановиться, дать ей привыкнуть как-то к первому члену внутри себя, поаккуратнее, может…

Но меня заводит так, что уже никаких планок не остается.

И остановиться не могу, — тараню ее, как бешенный, одуревая теперь уже от всего, в полной мере, — и от паники этой ее с болью в глазах, от слез, что по щекам со всхлипами катятся, от узости ее — такой, какой в жизни никогда не чувствовал, будто кулак член мой внутри себя сжимает и от того, что не умеет ни хрена. Да и какого хера я буду со шлюхой церемониться?

«Я не шлюха» — кажется, пыталась она пролепетать…

Но это все неважно, — лучше бы молчала и не напоминала.

Потому что от шлюх не должно крышу рвать, — а у меня, блядь, рвет. Рвет так, что рычу, когда кончаю, и искры перед глазами пляшут.

И в охапку ее схватить хочется, и голод до тела этого — незнакомого, хоть и трахнул уже дважды, — ведь не прикасался, не трогал почти, до запаха ее, — таки одуренного, до лепестков нежных, розовых между ногами, которые рассмотреть успел, — только сильнее.

Внутри не просто все горит, — внутри все полыхает.

— Иди к себе — даже голоса своего не узнаю, до спазмов в горле хочется в нее снова и снова входить, — и теперь уже, когда первые выплески прошли, — таки уже смакуя, по-настоящему. Но тут должен сдержаться, — человек все-таки, хоть и шалава. Порву сейчас девчонку, — и выбрасывать назавтра можно будет.

Хорошо хоть, что так быстро выскользнула из постели и ушла. Иначе бы точно передумал, — две секунды, и стояк уже просто бешенный.

Ублажили меня, блядь, назывется.