Пленница тирана

Проталкиваюсь, — медленно, осторожно, давая ей привыкнуть к моему члену, дурея от ее узости, от сопротивления стенок, через которое приходится проталкиваться.

И, блядь, выдыхаю, — так, как будто сто лет под водой пробыл, когда наконец оказываюсь в ней весь. Это, блядь, — кайф!

Нет, кайф — это не то слово, это — не о том. Это — изысканный деликатес, что-то невероятное, редкое, охуительное. Такое, от чего не оторвешься, едва попробовав.

Раздвигаю ноги ее шире, и нависаю уже всем телом, удерживаясь на локтях, чтобы не придавить.

— Открой глаза, — голос совсем превращается в хрип. — Я хочу, чтобы ты на меня смотрела.

— Медленно открывает, и я, напившись этим ее фиалковым свечением, как сумасшедший, делаю первый толчок. Не резкий, — но глубокий, на всю длину. Чувствуя, как реально срывает крышу.

Всхлипывает, — а меня колотить, дрожью пробирать начинает, — от каждого звука.

От дыхания ее рваного, от зрачков сумасшедше расширенных, от того, как яркий румянец белоснежную кожу заливает.

Зубы сжимаю до хруста, — лишь бы не сорваться, лишь бы не начать вколачиваться — бешенно, со всей дури, теряя голову, — будет теперь все с ней иначе, по-другому. Нежным с ней быть хочется. И глаза ее другими увидеть, — задурманенными от наслаждения, молящими, чтоб взял ее сильнее. С болью от желания, — вот единственная боль, которую я видеть в этих фиалках хочу. И только представлю, — как срывать начинает в миллиарды раз сильнее.

Так хочу эту девочку, что прямо под кожу бы проник.

Сильнее хочу почувствовать, ворваться, проникнуть на максимум.

И заклеймить.

Везде.

Внутри, в мозгах, в каждой мысли ее собой заклеймить хочу, — чтобы только обо мне и думала, чтобы никто даже в мыслях не посмел к ней прикоснуться, — в ее, ее собственных мыслях."

"— Тсссс, — провожу пальцами по прикушенной губе, так и не двигаясь. Замерев в ней так глубоко, как только могу войти. — Больше не будет больно. Теперь все будет иначе. Я дам тебе привыкнуть. Ты даже не знаешь, — скольжу по губам, по щекам ее дрожащим, пальцами, — лаская, успокаивая, — и снова дурея от нежности ее кожи, от трепетности, с которой она реагирует, — сумасшедше, разрывая что-то у меня внутри, — как это может быть… Я научу тебя наслаждаться… Я буду нежным…

Наклоняюсь ниже — даже не соображаю, как это происходит, — и пью, пью ее аромат, — от губ, от щек, всхлип ее тихий пью, — и совсем сворачивает, дергает всего, простреливая насквозь.