Пленник ее сердца

Гриффин спешился на зеленой лужайке, радующей глаз весенними первоцветами и, размяв ноги, принялся собирать цветы: покачивающие синими головками колокольчики и желтые стыдливые примулы. Ему все казалось, что букет слишком мал, что нельзя идти туда, куда намеревался, со столь скромным подношением.

На горизонте забрезжил рассвет, и Гриффин поймал себя на том, что пытается отсрочить неизбежное. Эта мысль вызвала у него улыбку: ну что за малодушие, медлить нет смысла.

За белой церковью с островерхой крышей, огороженный каменной стеной, раскинулся на холме погост.

Перед тем как опустить на плиту перед крестом из белого известняка свой скромный букет, он постоял возле нее несколько минут в неподвижном молчании, а когда захотел распрямиться, не смог – скорбь как боль зажала его в тиски. Тоска выедала ему душу. Там, в груди, вместо сердца он чувствовал зияющую пустоту, которую никто и ничто не сможет заполнить.

Вот к чему приводит потакание своим желаниям.

Чуть погодя боль отступила, и он снова смог дышать, а перед тем как уйти, поцеловал кончики своих пальцев и приложил их к прохладному зернистому камню.

Вот и ответ на вопрос, как бороться с искушением.

– Мисс Симмз, – заметила герцогиня, – вы своим носом просверлите дыру в оконной раме. Герцогине не пристало так смотреть на что бы то ни было.

Полина послушно отвернулась от окна, вжалась в сиденье кареты и уставилась в одну точку прямо перед собой.

Они провели в пути всю ночь и все утро, и уже перевалило за полдень, когда за окнами показались пригороды столицы. Еще три часа пришлось пробираться по запруженным экипажами улицам Лондона. И все это время Полина не отрываясь смотрела в окно, потому что никогда не видела больших городов, столько стекла, кирпича и… копоти.

И такого количества людей.

Когда экипаж свернул с булыжной мостовой на дорогу, усыпанную кирпичной крошкой, вид за окном изменился: вместо жмущихся друг к другу домов появились нарядные особняки в окружении зеленых газонов.

Вообще-то Полине доводилось бывать в одном таком вот роскошном доме, только в Саммерфилде, у сэра Льюиса Финча, домоправительница которого иногда нанимала дополнительный штат прислуги для генеральной уборки перед Рождеством или Пасхой.