Пленник ее сердца

Герцогиня, словно угадав порыв девушки, положила ладонь ей на плечо, напоминая о необходимости сдерживать эмоции.

Словно нехотя соперники разошлись, и, смахивая пот со лба, герцог на мгновение отвернулся от противника и увидел ее.

Никогда Полине не забыть, как обжег ее взгляд Халфорда, буквально пронзил насквозь, словно летящий клинок, брошенный с противоположного конца зала.

Должно быть, Гриффин тоже почувствовал что-то необычное, потому что вдруг застыл на месте, словно врос в землю, и в этот момент клинок соперника скользнул по его предплечью и на белом полотне рубашки показалась красная полоса.

Полина вскрикнула, вскинув обе руки к лицу, а герцогиня победно хмыкнула.

– Я бы сказала, что это успех.

Грифф застонал от боли, уронил шпагу и зажал рану ладонью.

– Я тут ни при чем, надо было защищаться. – Соперник Гриффина стянул маску и обвел взглядом комнату, а увидев мисс Симмз, широко улыбнулся: – Вот оно что! Тогда понятно.

Полина вежливо присела в реверансе, и Гриффин коротко кивнул в ответ.

Что его так удивило? Вроде бы ничего нового. Да и что могло измениться с прошлой ночи, когда они беседовали в библиотеке, а потом обнимались и целовались, исступленно, словно любовники, что провели десять лет в разлуке.

Он уже решил для себя, что сегодня же поговорит с ней сухо, по делу, растолкует, что подобного вчерашнему больше не произойдет никогда, – но только не здесь и не сейчас. Во-первых, разговор этот не для посторонних ушей, а во-вторых, он намеревался встретиться с ней позже, после активных занятий фехтованием, когда совсем не останется сил и никакие похотливые мысли точно не забредут в голову.

– Вы в порядке? – одними губами спросила Полина.

Нет, не в порядке: он раздавлен, уничтожен.

Вчера она вскружила ему голову своей беспримерной дерзостью, затмила взор осыпавшими ее с головы до пят сверкающими кристаллами. Но сейчас-то в чем дело? Сахарной обсыпки на ней нет, а сияние стало еще ярче. Она словно светится изнутри, и белое скромное платье тому не преграда.

Гриффин никогда не был равнодушен к женщинам. Временами он и жил лишь ради этих мгновений неподвластного разуму, всепоглощающего влечения, ради того волшебного мига, когда она, та самая, что несла в себе божественную искру, способную зажечь в нем желание, входила в комнату. Все его чувства устремлялись к ней, и происходило чудо: упорядочивание хаоса, когда видишь цель и готов на все ради ее достижения.