Пленники Раздора

Но иногда в его глазах мелькала детская растерянность, словно оказался внезапно один в чужих людях и не понимал теперь — как очутился среди них, что должен делать?

В такие моменты Лесане хотелось вцепиться ему в плечи, уткнуться лбом в твёрдую грудь и разрыдаться по-бабски, в голос.

Обережники не плачут.

…Лют с ней почти не разговаривал. Был угрюм и молчалив. Но все эти долгие дни странствия слушался беспрекословно, а оттого, как и Тамир, был не похож на себя самого. От них обоих девушке делалось так тошно, что хоть в петлю лезь.

Поэтому, когда остановились на ночлег, Лесана вызвалась сходить к ручью за водой. С ней не стали спорить. Мало ли зачем девке к воде надо? Пусть идёт. Уж одно-то ведро донесёт, не переломится. Она отправилась. Только потому, что хотелось хоть оборот побыть в тишине. Совсем одной.

Ручей оказался узким, а вода в нём ржаво-рыжей с коричневыми рыхлыми сгустками ила по берегам и узловатыми корнями сосен, темнеющими на дне.

Лесана смотрела, как, журча, переливаются водяные дорожки, как прошлогодняя высохшая трава, похожая на лыко, колышется в потоке и как меняется узор песка на дне.

Вскочила мгновенно. Выучка-то никуда не делась даже в бабском наряде.

Напротив стоял мужчина и смотрел исподлобья. Стоял, не предпринимая попыток напасть или броситься, хотя готов был отразить удар.

— Скажешь Люту — Мара ушла из Стаи, наделав беды. Ищут её по всему лесу.

Обронил и исчез. Только серая шкура мелькнула среди деревьев.

А Лесана замерла, словно к земле пригвождённая.

Серое утро пахло водой и отчаянием. Предстоящий дождь угадывался в волглом воздухе и нависших над Крепостью белёсых тучах. Во дворе же было черным-черно от ратоборцев. Парни оживлённо переговаривались, перекрикивались и сдерживали лошадей, которые нетерпеливо гарцевали, предчувствуя дорогу.

Он пришёл от конюшен, ведя в поводу коня.

— Ну? Все собрались? — спросил.

Ему ответили согласным нестройным хором.

Клесх поставил ногу в стремя и рывком забросил себя в седло.

Клёна многажды видела, как он уезжает. Не один раз провожала. И всегда без сожаления. Но нынче сердце полыхало от дурного предчувствия: сжималось, колтыхалось где-то в животе, а воздух с трудом проливался в грудь, и все казалось — не раздышишься.

Она сбежала с крыльца и бросилась к отчиму. Вцепилась в стремя и застыла, не зная, что сказать и понимая, что ни остановить его, ни заплакать нельзя. Дочь Главы.