Пленники Раздора

Бабка складывала на руки девушке стопки ткани и всё бормотала:

— Вот ить беда-то какая… Тьфу, лихоимцы окаянные… Беги, беги, деточка!

Клёна выскочила, а у неё за спиной Нурлиса уже громыхала ключами, бранилась дрожащим голосом и, по всему судя, собиралась ковылять наверх — узнавать, что стряслось.

Когда девушка, запыхавшаяся и вспотевшая, ворвалась в Башню целителей, там оказалось полно народу. Из-за двери лекарской доносился гул голосов, а у порога стоял один из Рустовых третьегодок.

— Я холстины принесла, — сказала ему Клёна и протянула стопку ткани.

— Давай, — выуч перенял у неё ношу и тот же миг исчез за дверью, а когда вернулся, Клёна спросила шепотом:

— Кого они принесли? Знаешь?

Парень в ответ рассеянно кивнул. Он изо всех сил прислушивался к происходившему в лекарской и разговаривать не хотел. Отмахнулся:

— Воя старградского. Нынче ночью в лесу у волков отбили, — и добавил, не глядя на собеседницу: — Ты иди, не стой. Больше не надо ничего.

Но она вместо того, чтобы уйти, осела на перевернутое кверху дном деревянное ведро, которое стояло у стены.

Клёна твердо помнила, что приняла решение больше не плакать. Никогда. Хватит. Поэтому она лишь спросила мёртвым надтреснутым голосом:

Парень дёрнул плечом:

— Что ему там делать? Ушёл уже. Ступай, ступай.

Она поднялась и пошла прочь.

Клесх закрылся в своём покое, а в коридоре выставил служку, чтобы кликнуть, буде чего понадобится.

Некоторое время Глава молча рассматривал Ходящую. Он устроил её на широкой лавке, стоящей возле очага.

— Принеси с поварни сбитня горячего, — сказал обережник томящемуся за дверью парню. — И из еды что-нибудь.

Служка покосился на девушку, лежащую без чувств. Лицо у ней было серым, осунувшимся. Всего богатства — длиннющая коса, что свалилась с лавки на пол и свернулась там кольцами, словно змея, а во всём остальном — доходяга. Впрочем, паренёк не рассуждал.

Когда юноша вернулся с корзиной в одной руке и обернутой в войлок кринкой в другой, Глава кивнул ему:

— Ступай, больше не понадобишься.

Едва дверь за прислужником закрылась, Клесх опустился на край лавки и сказал:

— Будет уже камлаться. Вижу, что в себе.

У Ходящей были глазищи невиданной красоты — приподнятые к вискам. Лисьи.