Пленники Раздора

Нет больше в Радони того дома с покосившимся крыльцом и старым полукрышком. И людей тех, которые в нём жили, нет. Они давно стали пылью и прахом. Его никто не ждал, и ему некуда было идти. Душа рвалась из оков плоти, но те держали крепко.

Ноги подкосились, колдун упал на колени. Он скорчился посреди улицы, уткнувшись лбом в утоптанную жёсткую землю. Он кричал от боли, но с губ не срывалось ни звука.

Сильные руки вздёрнули его, принуждая подняться, отвесили две тяжелые пощечины.

— Тамир! — трясла его за плечи девка-парень с пронзительно синими злыми глазами.

 — Тамир!

— Нет больше Тамира, — прохрипел Ивор и добавил, сквозь рвущийся из груди смех: — Кончился.

Клёна сидела на широком подоконнике узкого окна Северной башни и смотрела вниз. Лашта сёк одного из провинившихся выучей. Свист хлыста отражался от каменных стен и метался меж ними, ударяясь и рассыпаясь эхом. Утро-то какое раннее и не лень ведь креффу. Поди, сильно вызверили.

Девушка видела, как крепкий парень молча вздрагивает под плетью. Жалко его.

Неужто и Фебра вот так же сёк её отец? Наверняка ведь было… Лишь здесь в Цитадели Клёна осознала, как сильно менялся Клесх, приезжая в Лущаны. Другим становился. Здесь же словно каменел, в монолит обращался — ни слабинки, ни мягкости. Крепость взыскивала с обережников людское.

Тонкие пальцы теребили завязки на рукаве. Клёна собиралась с духом, чтобы пойти к Фебру. Ей теперь навещать его было больно. Думала, едва он начнёт поправляться и сердце у неё перестанет страдать и мучиться, ведь жив же… Но так нестерпимо было глядеть на него — исхудавшего, беспомощного, слабого! Так мучительно было видеть, как он учится тому, что умел прежде — сидеть, держать ложку…

Она замечала — ему неловко при ней.

И — вот ведь мука какая! — гадала теперь: пойти или нет?

Ихтор удивлялся, глядя на парня, говорил:

— Уж не знаю, каким чудом ты поправляешься, видать, крепко о тебе Хранители радеют…

И правда. Рука, коей следовало повиснуть плетью, окрепла, меч ею держать всё же будет нельзя, но костыль — вполне.

И глаз, которому прочили остаться незрячим, начинал видеть, и слух возвращался. Силы прибывали. Жаль, ногу новую зелье отрастить не могло.

Крепость духа закаляли в обережниках, и Фебр не стенал, не жаловался, не сожалел. Он был рад тому, что остался жив, рад тому, что выздоравливал, но при Клёне всякий раз менялся. Неуловимо для себя, но очень заметно для неё.

Она видела — её забота ему в тягость. Уйти следовало и не приходить больше. Девушка так и решила.