Пленники Раздора

— Надо есть, если хочешь доехать до Цитадели, — сказала обережница.

Навий подчинился. Видимо понял, что занятое им тело нуждается в пище. Ел он медленно и без жадности, так как не проголодался и не чувствовал вкуса. А потом вернул миску и лег обратно, безучастный ко всему происходящему.

Клёна после разговора с отцом извелась. Знала, надо дать Фебру время окрепнуть. Понимала, что Клесх прав хотя бы потому, что старше и мудрее, а, следовательно, надо прислушаться. Но помнила она также и слова Фебра, сказанные ей (казалось, целую жизнь назад!) ещё в Старграде.

Об этом их разговоре Глава не знал. А знал бы, навек, небось, отсоветовал падчерице навязываться тому, кто её оттолкнул. Фебр ведь не принял её тогда. Да и сейчас не принимал. Скорее, чувствовал вину, а теперь ещё был, словно тяжким долгом, повязан благодарностью…

Зачем бередить парню душу? В конце-то концов, хотела ведь Клёна, чтобы он жил и был счастлив, чего ж ей ещё надо? Хранители услышали мольбу, приняли в дар старую шаль и своею волей сделали так, как их просили.

Клёне ли сетовать после всего?

Только сердце страдало. Человек, на котором для неё замкнулись и боль, и счастье, и жизнь, выздоравливал, креп. Чему ещё радоваться? Но душа рвалась. Тянулась к тому, кому была не нужна. Как ей — глупой — прикажешь не трепетать, не надеяться?

Поэтому девушка снова пришла в лекарскую, крепко-накрепко наказав себе не кудахтать и не суетиться, как предостерегал отчим.

Клёна принесла с поварни каши и щей, как обычно придвинула к лавке ратоборца скамеечку, покрыла её чистым рушником, выложила горшки, ломоть хлеба, ложку.

И спросила:

— Сам поесть сможешь?

Он кивнул, потом сказал покаянно:

Клёна удивилась — за что он просит прощения?

По счастью в этот миг в лекарской никого не было. Ихтор и Руста занимались с выучами, послушник, приставленный к болящему, куда-то вышел. Не иначе как волей Хранителей девушка нынче осталась с ратоборцем один на один.

Поэтому Клёна осторожно перехватила его едва зажившую ещё слабую и бледную ладонь — всю в рубцах безобразных шрамов.

Как же хотелось девушке, чтобы хоть раз эта ладонь коснулась её с лаской!

С трудом выталкивая слова, задыхаясь от невозможности объяснить ему то, что чувствует, понимая, что никогда не добьётся ответа, Клёна всё-таки сказала то, что было у неё на душе, потому что вмещать это, молча и страдая, она больше не могла.

— Ты у меня — стрела в сердце, которая засела и навек. Понимаешь? — спросила девушка. — Вытянешь древко, но наконечник останется.