Пленники Раздора

Поесть вам с Рустой принесла… — ей не хотелось, чтобы он думал, будто она сама нарушила собственное же обещание — не ходить к нему, покуда не позовёт.

— Спасибо, птичка, — ответил Фебр, а мужчина, сидевший рядом с ним, промолчал, но глядел тепло.

Клёна смутилась и заторопилась. Отнесла корзину наверх, после чего ушла, не оглядываясь.

Велеш повернулся к другу:

— Красивая какая! — сказал колдун с восхищением. — Тебе обед в корзинке носит, а мне не доверила себя даже до поварни проводить.

Обережник в ответ на это хмыкнул:

— Так это из-за неё Нурлиса тебя козлом безногим называет?

— Чего? — дёрнулся вой.

Будь у Фебра обе ноги целы, вскочил бы, как ужаленный, а так, лишь подпрыгнул слегка.

Наузник усмехнулся и хлопнул друга по плечу:

— Повезло тебе, что бабка нынче редко из каморки своей выползает. Не то наслушался бы. Она едва не каждому, кто к ней заходит, рассказывает, как ты «козёл безногий над девочкой измываешься». И добавляет, мол, лучше бы Ихтор тебе вместо ноги другое что оттяпал.

У ратоборца на скулах обозначились желваки, а Велеш беззлобно рассмеялся:

— Ну уж, осерчал. Не держи сердца, не тебя одного она полощет. Меня увидела, говорит: «У, страхолюдина рыбьеглазая, опять ты тут?» Аж от сердца отлегло. Я ведь думал — померла.

— Помрёт она, — усмехнулся Фебр. — Как же.

Обережники ходили к Главе. О чем они наедине беседовали, простой, живущий в Цитадели люд, мог лишь догадываться. Но за седмицу побывал у Клесха каждый из Осенённых.

На конюшнях тем временем готовили возки и телеги, проверяли — довольно ли крепки, не подведут ли в пути, натягивали плотные кожаные пологи, чтобы можно было странникам укрыться от дождя и солнца.

Матрела собирала снедь, чтобы орава мужчин не голодала в пути: крупы, сало, вяленое мясо, остатки соленых грибов.

Сделалось ещё более суетно. Хлопотали все без отдыха. А столь нелюбимую Клёной Лелу поставили месить хлебы.

— Противная девка, — говорила шёпотом Матрела заглянувшему на поварню Койре. — Ох, и заносчивая. А тесто её любит.

Старик качал головой, глядя на тонкую и прямую, словно камышинка, девушку.

Клёна с Лелой не разговаривала. Да и никто не разговаривал. Трудов у той нынче было втрое больше привычного. Но хлеб выходил на загляденье — высокий, с румяной хрустящей корочкой, под которой прятался ноздрястый духовитый мякиш.