Пленники Раздора

Не только Охотники, даже вожак, обративший его и ставший заместо отца, жалел потом, что связался с парнем, который всех боялся: людей, Охотников, диких… Думал, его разочарование незаметно. Но, увы, от Беляна оно не ускользало.

Юноша понимал. Все понимал. Но разве себя переломишь? В Стае с ним считались только потому, что он их кормил. В Цитадели не считались вовсе — здесь к нему относились, как к таракану.

Но больнее, обиднее всего было то, что эту его трусость принимали как должное, будто не мог он быть иным, будто родился вот таким ущербным — порожним сосудом, в который Хранители забыли вложить самое главное — человеческое достоинство.

От этой жалости, от незаслуженного сострадания Беляну сделалось ещё гаже, чем могло бы быть, возьмись, мужчина его обвинять. Выходит, такой он — Белян — выблевок, что ни гнева, ни ненависти не заслуживает за свой поступок? Только сочувствие?

А потом Глава заставил его пригубить крови Славена. Ну да, все верно. Им же надо знать, дойдет он до Лебяжьих переходов или нет.

А если дойдет, то, как его там примут.

Кровь была густая и пьянящая. Она оставила горько — соленый вкус на языке, обожгла гортань. Сил сразу прибыло, но юноша от этого лишь острее почувствовал себя ничтожеством. Исподволь он глядел на Славена, который даже в мудрёных наузах оставался уверенным в себе. Да, настороженным, да, недоверчивым, но не сломленным.

Или взять хоть Люта? На этого вообще нацепили собачий ошейник, а глаза спрятали от дневного света под повязку.

А ему — хоть бы что! Так почему же Белян чувствует себя таким червяком? Разве же он настолько жалок? Нет. Он не боится. Никого. Он хотел вести себя с людьми по-человечески. Но они видят в нём только больного пса, на которого и смотреть тошно, и пнуть жалко. А он не скотина какая-то! Он Осенённый! Ходящий! В нём Сила!

Нет, он не трус. Если бы не наузы, которыми его оплели, он бы разорвал глотки этим самонадеянным скотам, он бы…

На пороге каземата застыл озадаченный Ильгар. В одной руке обережник держал горшок с ужином, а другую отвел в сторону.

На кончиках пальцев переливался голубой огонек.

Сияние чужого Дара ослепило Беляна, резануло по глазам, ужалило внезапной болью. И страшная глухая ярость наполнила душу пленника до краев. Она душила, мешала думать, застила сознание. Он уже не видел ничего от гнева, от невозможности отпустить злость и обиду.

…Ильгар успел увернуться, хотя движение кровососа было стремительным и внезапным.