Пленницы судьбы

Весной и летом, в блестящем окружении кавалеров и дам, она отправлялась на Стрелку Елагина острова, любоваться закатом у Финского залива и слушать пение соловьев в окрестных рощах. Увлечение это привилось в свете, и вскоре поездки знати «на Острова» вошли в моду. «Елагинские гуляния» в живительной тени деревьев и близости вод были истинным отдохновением и для других, менее знатных петербуржцев, страдавших в зловонной духоте летнего города. Так, графиня Самойлова стала родоначальницей славной петербургской традиции, которая сохраняется и по сей день.

Впрочем, Юлия Павловна ездила на острова недолго — в 1832 году она отправилась в Италию, в Рим, Милан, где у нее начался бурный, истинно романтический роман со знаменитым художником Карлом Брюлловым. К моменту знакомства с Самойловой его, модного художника, снедали жестокие угрызения совести — только что утопилась влюбленная в него, но отвергнутая итальянская девица. Явление блестящей Юлии Павловны изменило жизнь Брюллова, как и... судьбы русского искусства.

Чтобы это понять, достаточно лишь только остановиться у знаменитых картин Брюллова, включая знаменитое полотно «Гибель Помпеи» в Русском музее. Мимо красавицы, что в ужасе простирает руки в левой части полотна, пройти равнодушно нельзя — все это она! она! истинная богиня, написанная кистью любви... Гоголь, глядя на эту женщину, написал в статье об этой картине: «Женщина его блещет, но она не женщина Рафаэля, с тонкими, незаметными, ангельскими чертами. Она женщина страстная, сверкающая, южная, италианская во всей красоте полудня, мощная, крепкая, пылающая всей роскошью страсти, всем могуществом красоты — прекрасная как женщина». Глядя на эти картины, понимаешь, почему биограф писал о Брюллове, что художник «питал к ней чувства более нежные, чем дружба»... Не менее, а даже более выдающимся стал портрет «Графини Самойловой с воспитанницей Джованной Пачини и арабчонком». Сила живописи влюбленного Брюллова была такова, что итальянские любители искусства сгоряча стали сравнивать Брюллова с Ван Дейком и Рубенсом. ..

Роман блистательной вакханки и экстравагантного художника тянулся довольно долго, — может быть, благодаря полной свободе, которую они предоставили друг другу в промежутках бурной совместной жизни, наполненной путешествиями и гульбой. Переписка их сердечна, хотя и вполне тривиальна: «Мой друг Бришка, — писала она.— Люблю тебя более чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду душевно тебе привержена».