– Ты ж некрещеный?
– А ты?"
"– И я тоже, – серьезно сказал он. – Ни к чему нам крещение, от него одни неудобства. Так слезешь?
– Подожду, – сказал я. – Все равно с рассветом уберетесь. Крестьяне к тебе еще пару недель зерно возить будут. Вот обнаружат они утром, что на мельнице ни души, в милицию кинутся…
– Умный ты, а дурак, – все так же спокойно сказал Жебрак. – К чему на мельницу непременно всем возвращаться? Отправлю одного Тимоша, – он кивнул на ближайшего к нему волка, – он и скажет, что я по делам в город уехал и он за меня.
Такое не раз бывало. А есть дома бабы или нет, кто проверять будет?
В голову пришла столь простая и полезная мысль, что я едва не заорал от радости. Изогнувшись, выхватил из кармана галифе «наган» и выстрелил Жебраку в голову – раз, два, три!
И – ничего. Он преспокойно стоял на прежнем месте, словно я и на этот раз палил холостыми. Как же тогда Сипягину удалось?!
– Ты, капитан, как дите малое, – покачал головок Жебрак. – А еще военный, блях полна грудь… Не действуют на нас твои пули, неужели еще не понял? Не тот народ пошел, ничегошеньки о жизни не знает… Был в Косачах поп, так он родителя моего пытался со свету сжить крестом и молитвой.
Не получилось ничего, ну да, с другими ведь получалось, так что попробовать стоило, кто ж знал заранее. А ты, как дите… Хватит, – сказал он деловито. – Смысла нет с тобой болтать. По-другому сделаем. Пошлю Тимоша на мельницу за пилой. У меня хорошая двуручка, в прошлом году у немца купил, наточена и разведена, хоть ты на ней вместо скрипки играй.
Обернется Тимош быстро, это дорога крюк делает, так уж проложили, а по прямой через лес гораздо ближе. Свалим елку в два счета, и тут уж пойдет другой разговор… Да и не будет никакого разговора. Ты ж не белочка, с дерева на дерево скакать не способен… Последний раз предлагаю: слазь, и потолкуем по-хорошему. Ну?
Я ему ответил кратко, но выразительно, использовав богатства русского языка, добавив кое-что из белорусского и польского.
– Ну, сам над своей жизнью пануешь… – фыркнул Жебрак.
Наклонился к тому самому ближайшему волку, что-то зашептал на ухо. Волк кивнул – совершенно по-человечески кивнул! – вскочил на четыре лапы и опрометью кинулся в лес. Вот его уже не видно меж освещенных луной деревьев, отбрасывающих густые, резкие тени…
Скверно оборачивается дело, подумал я без страха, с этакой холодной отстраненностью, как будто и не меня касалось. На волчьих лапах этот клятый Тимош добежит быстро.
