Липиньский со свертком под мышкой (допровская корзинка Кислярского?) ни свет ни заря заявился в комендатуру и объявил, что ему по неотложному делу «нужен тот офицер из военной контрразведки, что приходил ко мне с обыском». В комендатуре сталкивались и с более странными просьбами, а этой не удивились нисколечко и созвонились с нашими. К нам и отправили аптекаря – для пущей надежности в сопровождении автоматчика (слово «конвоир» пока что предусмотрительно не употреблялось). В дежурке его, как полагается, обыскали, но не нашли никакого оружия, даже паршивого перочинного ножика.
И после краткого телефонного выяснения, за кем у нас странный визитер числится, вышли на меня. В свертке оказалась папка со «старыми бумагами», как определил это дежурный.
Ну, я и распорядился препроводить ко мне персонажа. А пока они с сопровождающим до меня шли, позвонил младшему лейтенанту Новицкому, и он (сидевший в этом же коридоре неподалеку от меня) пришел первым со своим раскладным столиком, бумагой и карандашами. Вот беседу с Липиньским я собирался с самого начала запротоколировать подробно…
Вышло так, что я его встретил при полном, так сказать, параде – хотя, разумеется, и не в честь его персоны.
Просто перепачканную смолой форму я отдал в хозвзвод, чтобы отчистили скипидаром, постирали и зашили, а сам надел единственное, что было под рукой: синие суконные галифе, гимнастерку из чистой шерсти с золотыми, а не полевыми погонами. Вид стал – хоть командующему фронтом представляйся. Разве что награды не стал надевать – мы их, в отличие от армейцев, редко носили.
Едва Липиньский вошел, я убедился, что выбрал правильную тактику, дав ему погулять на свободе и не высказав никаких конкретных претензий, вообще не задав ни одного вопроса. С первого взгляда видно, что аптекарь пришел в нужное состояние легонького душевного раздрызга: старомодный галстук сидит криво, волосы и чеховская бородка не то чтобы взлохмачены, но пребывают в некотором беспорядке – во время нашего визита к нему он выглядел гораздо аккуратнее.
Судя по глазам и осунувшемуся лицу, спал эту ночь плохо. Одним словом, пребывает в должной кондиции. Вот только я не чувствовал к нему жалости – неприязни, впрочем, тоже, для нее пока что не было причин.
Не раздумывая, я показал ему на стул, стоявший у моего стола для собеседников из категории неопасных. Вряд ли он попытался бы оглушить меня массивным чернильным прибором, оставшимся по причине полной аполитичности от прежнего хозяина кабинета.
