Зачем портить шкурку любимого зверька?
Выбирал платье лично, выстраивал картину событий, упивался гениальностью, изнемогая от желания. Жажды разделять и властвовать, покорять и подчинять, клеймить собственность.
Хотел, чтобы все восхищались, завидовали, вожделели. Мысленно рычали от похоти, исходили ядом, истекали злобой. Понимали — это все его, принадлежит ему одному навеки, до последнего вздоха. Смотрите, сколько влезет, а большего не даровано.
— Да, — он разворачивает меня лицом к себе, продолжая срезать кружева подарочной упаковки.
Никакой спешки, продуманно, в ритуальном порядке.
— Сказать, чего я хочу еще больше? — фон Вейганд откладывает нож, любуется лохмотьями, в которые превратилось мое шикарное платье.
— Ска… — осекаюсь и вскрикиваю от неожиданности, когда он сажает меня на стол.
— Здешние подвалы построены давным-давно, не подвергались никакой реконструкции. Толстые стены, затхлость… пришлось вывести крыс, но скелеты погибших заключенных никто не трогал. Сплошная любовь и романтика, — его пальцы скользят от талии к бедрам, двигаются ниже, задерживаются на коленях, нежно обводят и резко раздвигают мои ноги.
— Ты обещал, что если я все выполню, то никаких пыточных камер не будет, — напоминаю условия сделки.
— Только дай повод, — зловеще ухмыляется фон Вейганд, расстегивая брюки.
А потом я кричу, когда его член проникает на всю длину. Горько и сладко, одновременно доставляет и наслаждение, и боль, принуждает выгнуть спину, застонать, извиваться.
— Там много игрушек, инструментов, плетей, — хрипло обещает он, вбиваясь внутрь мощными толчками, безжалостно сжимая грудь.
— Мы попробуем все. Абсолютно все, meine Schlampe. Не переживай, я сделаю так, что понравится.
День сливается с ночью, не различаю времени суток, теряюсь в лабиринтах измученного сознания.
Фон Вейганд относит меня в свою комнату, продолжает трахать, не ведая усталости, переворачивает, задает нужный угол и амплитуду, ласкает и терзает, сменяет гнев на милость, вновь обрушивается яростно.
Шепчет на ухо пошлости, покусывает шею, тянет за волосы, называет «сучкой», его маленькой лживой сучкой и шлюхой, перемежает любовные обращения с грязными ругательствами.
Растворяюсь в ослепительном калейдоскопе развратных поз, падаю в пропасть, выгораю изнутри. Фон Вейганд не может насытиться, а я не могу существовать отдельно от него. Погибаю и воскресаю лишь в этих умелых, подчас удивительно нежных, а порой убийственно жестоких руках.
