Плохие мальчики не влюбляются

Может, так… атавизм какой, усложняющий жизнь.

Но он словно живая птичка. Еще немножко трепыхается. Жалко добить до конца. Чем тогда чувствовать?

Вон, у Устиновой тоже атавизм. Ничего, живет же как-то. Семен с ней носится как с хрустальной статуэткой. Да и Рафаэль тоже, чего уж…

От этого факта в животе у меня болезненно сжимается от тоски. Мне не судьба побыть хрустальной, я стальная. Только куют, выискивая места помягче для удара. Каждому свое."

"— Слишком правдоподобно умираешь, Царева, завязывай.

Увы, это не симуляция.

Резко присаживаюсь, возвращая себе броню. Я хотела сказать ему, после его признания кое-что. Да как-то все не было возможности остаться наедине.

— Ты за Асю извини.

— Ага… Ты тоже.

Не понимаю, что имеет в виду, но мне сейчас все равно, я очень плохо соображаю. Замечаю ссадину на его скуле.

— Это… — касаюсь своей скулы, как в отражение. — Я нечаянно. Рука дрогнула.

Молчит. Ну и ладно… Я хотела извиниться, я извинилась.

— А уеду я на свою «долбанную Олимпиаду» скоро, — невесело ухмыляюсь. — Так что, не парься.

В груди болит.

Ну, или не уеду, прислушиваюсь к своему стремному состоянию. В ушах шумит, мокрая вся, сердце быстро прыгает, пропуская иногда ступеньки. То ускоряется, то гулко грохает… Я не чувствую, что смогу выступить. Я словно рассыпаюсь.

Но из дома уехать придется по-любому.

— И играй на своей скрипке, на здоровье, — улыбаюсь. — Я ее больше не услышу.

Бесило его… Гад!

Но это уже больше веселит, чем вызывает негатив.

— Кто-то из нас умирает, я не понял? — откидывается он на стенку спиной.

Я умираю, да. Очень глубоко внутри. От страха и неопределенности. Я не понимаю, что будет завтра. А не так глубоко, мне хочется настучать себе по лицу, чтобы не смела ныть и бояться.

И если раньше, я говорила себе иди и добейся, шла и добивалась результата. То теперь говорить надо явно что-то другое. А что — я не знаю. Как действовать «здесь» для меня непонятно.

Мне приносят чай и бутерброд с красной икрой. Под икрой толстый слой сливочного масла. Я обожаю сливочное масло!

Не чувствую голод. Я чувствую вину, от решения съесть его. Забиваю на это чувство. Оно не мое.

— Ешь, — цедит он.

— Ты иди…

Не могу при нем почему-то.

Он выходит за прозрачную дверь, падает в мягкое кресло медсестры. Закинув голову на подголовник, медленно крутится с закрытыми глазами.