Плохие девочки не плачут

Давай собирайся, — терпеливо пояснил он. — Разве тебе не сказали?

— Нет. А зачем мне ехать?

— Мистер фон Вейганд попросил кого-нибудь из англоговорящих специалистов для составления протокола, — глядя на выражение полнейшей прострации на моем лице, парень и вправду недоумевал, зачем звать именно меня. — Так ты пойдёшь переодеваться?

Поездка оказалась настоящей пыткой. Для меня. Этот дебильный прикид — огромные ботинки, бесформенные штаны, куртка на три размера больше, идиотские защитные очки, которые совершенно не подходили к моему лицу, и каска.

Каска была тем единственным, что выглядело на мне прилично. Но это в счет не шло. Я бы хотела сидеть перед мистером Сексом в чем-то более подходящем к случаю. Например, в лаковых сапогах, чулках и корсете. Или хотя бы в маленьком черном платье. А дальше мне бы хотелось не осмотра площадки и поисков прогресса в работах, а экранизации немецкого фильма тет-а-тет с Ним.

Помимо популярного слова «дерьмо», по-немецки я ещё знаю «задница». И Schade (жаль). И verbotten (запрещено).

Не так много, чтоб пообщаться? Пожалуй, последнее слово я б вообще не стала использовать. Ему, моему мистеру Сексу, можно всё.

Я представляла нас в машине, потом на площадке, далее где-нибудь среди неустановленных рольгангов, на балках, на слябах, на… на всём, что попадало в поле зрения, я представляла нас голыми и слитыми воедино, ощущая, как между ног становится до одури горячо и влажно. Чувствовала себя озабоченной нимфоманкой. В тот день я думала о сексе намного больше, чем за весь прошедший год, и это пугало.

Хотя страх остался где-то на задворках подсознания, сожранный похотью.

Работа была полной тупостью. Оказалось, что отныне все официальные протоколы составляются и подписываются начальством на месте преступления. То есть в цеху. И записываются исключительно по-английски. Фон Вейганд не знает английского, немецкий переводчик тоже, а посему есть я.

В общем, немецкий переводчик сообщал мне по-русски то, что нужно записывать, а я это на ходу переводила и записывала.

Фон Вейганд целую вечность беседовал с начальником цеха, осматривал «прогресс». Никогда бы не подумала, что можно настолько долго осматривать то, чего нет. Я уже начала понемногу приходить в чувство. Вернее старалась сосредоточиться исключительно на мыслительном процессе. Получалось неплохо. Я пыталась не смотреть на фон Вейганда и не слушать его. В грохоте цеха я едва ли слышала немецкого переводчика, который сопел у самого моего уха. Это радовало.