От полуботинка веяло обувным кремом и — в каком-то неописуемом смысле — тайной жизнью отца. Сильный, нечистый, завораживающий аромат. Билли упивался им, пока отец не открыл дверь шкафа.
Гарри проснулся первым, совсем еще рано, и встал, чтобы сварить кофе. Вилл лежал в постели, пробудившись лишь наполовину, понемногу выплывая из сновидений. На клавишах и раструбе саксофона слабо играли отсветы дождливого утра. Настенные полки были забиты книгами, стопки их возвышались по углам спальни, а одна стояла на расшатанном стуле.
Стакан с иссохшими до трухлявости нарциссами. Гарри вернулся из кухни, голозадый, сонный, в фуфайке-безрукавке, какие носят старики, и, вручив Виллу чашку кофе, забрался в постель.
— Поспал? — спросил он.
— Да, — ответил Вилл.
Говорить было, собственно, не о чем. Они неторопливо пили кофе.
— Мне через полтора часа нужно быть в школе, — сказал Вилл.
— А я по пятницам выхожу из дому поздно.
— Это хорошо.
Чашки были тяжелые, белые, из тех, какие официантки со стуком опускают на стойку закусочной.
На столике у кровати: коробочка клинекса, записная книжка, россыпь шариковых ручек, каменный ангел с важным лицом и «Анна Каренина» в мягкой обложке.
— Толстого читаешь? — спросил Вилл.
— Перечитываю «Анну Каренину», каждые два-три года. Толстой — мой пунктик.
— Я тоже люблю Толстого. Хотя мой пунктик — это все-таки Джордж Элиот.
— «Миддлмарч» — потрясающая вещь.
— Вот его-то я и перечитываю раз в два-три года.
И у меня от восторга только что кровь носом не идет.
Говорить было, собственно, не о чем. Происходившее оставляло ощущение благоприятной возможности — возможности, сделанной из самых простых материалов, а пролетавшие секунды — открывавшихся и закрывавшихся окон в нее. Виллу пришло в голову, что он мог бы, наверное, дать Гарри то, что сам всегда надеялся получить от какого-нибудь красивого мужчины. Доброту, интеллигентность.
Он мог оказаться для Гарри настоящим подарком, наделенным собственным внутренним миром. Мог остаться с ним на какое-то время, а затем, когда ему захочется вновь обрести свободу, уйти.
И Вилл, в душе которого гордость мешалась с сочувствием, положил ладонь на хитроумную анатомическую конструкцию — узкое и бледное колено Гарри.
Спустя два дня они пообедали вместе. Рассказали друг другу о своем прошлом — или о части его.
