Лучше уж быть по-настоящему дурным человеком, во всем.
— Ты начал думать, что пора признаться мне в любви? Что я жду этого?
— Нет. Не знаю. А ты ждешь?
— Не думаю. Хотя, может быть. Однако признание твое мне не нужно.
— Прошло уже шесть месяцев, — сказал Вилл.
— Без малого семь. Прошу тебя, не относись к этому как к экзамену, на котором ты можешь провалиться.
— Да ведь провалиться-то и вправду можно. В любви. Можно отступиться. Дойти до определенной точки, а затем сказать «нет».
— Наверное. Тебе кажется, что с тобой именно это и происходит?
— Я ни в чем не уверен.
Может быть.
— Любовь — кара, и кара тяжелая. И кто бы не устрашился ее, пересмотрев столько фильмов?
— Ты думаешь, что любишь меня?
— Ты просто хочешь, чтобы я сказал это первым, — ответил Гарри.
— Так любишь?
— Да.
— Ну и ладно.
— Ладно?
— Ладно.
— Если ты не уверен в своих чувствах, меня это не убьет. Я неврастеник, но не до такой степени.
— Правда? — спросил Вилл.
— Правда. Не до такой.
Они поцеловались и снова стали любить друг друга.
"
"Это произошло, когда Вилл забыл зонт. Покинув утром квартиру Гарри, он вышел на улицу и сразу же вернулся назад. Дверь оказалась открытой. Гарри играл в спальне на саксофоне — перед тем, как отправиться на работу, он часто импровизировал минуту-другую. Он не услышал, как вошел Вилл. Стоял в трусах и белых носках и играл. Мелодию Вилл не узнал. Он наблюдал за Гарри через дверь. Он уже много раз видел игравшего Гарри, но никогда таким, не знающим, что за ним наблюдают. А это, как оказалось, что-то меняло в нем.
Гарри склонялся над саксофоном, зажмурившись, с раскрасневшимся лицом. Таким забывшим обо всем на свете Вилл его еще не видел, даже в постели. На виске Гарри вздулась вена. Играл он хорошо — не блестяще, но с полной самоотдачей. Мужчина, с начавшим отрастать брюшком, в обвислых белых носках и трусах в синюю полоску, играл на саксофоне посреди беспорядка спальни, в окна которой били брызги дождя. Вот и все. Но какая-то волна поднялась в душе Вилла. Какая, он так никогда понять и не смог.
Ему казалось, что он увидел детство Гарри и его старость, всю линию его жизни, проходящую через эту комнату, через это мгновение. И на короткое время Вилл покинул свое тело и соединился с Гарри, с вечной спешкой и шумом, которые сопровождали его существование, ощутил его страхи, надежды, а с ними и что-то еще. Сумму его дней. Прожил несколько мгновений внутри его тела, выдувавшего музыку из меди. Вилл постоял — тихо, не произнося ни слова.
