Константин покивал, подписал документы, пожал руку человеку, который доставил его жену в тюрьму. Да и что еще ему оставалось?
Мэри свернула на подъездную дорожку, Константин последовал за ней. Войдя в дом, она остановилась посреди кухни, держа обеими руками плоскую сумочку и оглядываясь вокруг с таким недоумением, точно в этой привычной комнате кто-то вдруг переставил всю мебель.
— Мэри, — сказал, подойдя к ней сзади, Константин.
Одета она сегодня была хорошо, красиво — короткая темная юбка, зеленый жакет.
Константин с удивлением обнаружил, что приглядывается к ее телу, к выпуклости бедер, к строгой симметрии обтянутых чулками ног.
— Нет, — отозвалась Мэри.
— Что «нет»?
— Я не знаю. И не хочу разговаривать. Впрочем, никакого права просить об этом я не имею, так?
Он услышал ее прерывистый вздох. Обошел ее, встал перед ней. Мэри плакала, хоть и стояла выпрямившись и держа в руках сумочку. Дыхание давалось ей с трудом.
Он понимал, что должен злиться. Да он и был зол, он еще помнил это, однако злость сгорела где-то вовне его, и сейчас пожарище поблескивало на солнце и капли воды стекали с его углей.
Константин же, похоже, способен был ощущать лишь недоумение и стыд — такой, точно он сам совершил преступление.
— Мэри, — повторил он.
— Прошу тебя, Константин, — сильным голосом произнесла она сквозь слезы. — Сейчас нам с тобой разговаривать не о чем.
— Одеколон, — сказал он, — кольцо для ключей, брусок мыла.
Она кивнула и сказала:
— Это для Билли.
— Как?
— Я думала о нем, когда брала их.
Ох, Кон, я пойду лягу. Мне нужно просто полежать какое-то время в постели.
— Но почему? — спросил он. — Денег у нас хватает. Мы же могли купить все это. Сколько оно стоит? Десять долларов, пятнадцать?
— Думаю, около того.
— Тогда почему же?
— Я не знаю.
Константин смотрел на нее и видел ту девушку, какой она была когда-то. Видел ее беззаботную самоуверенность, великолепную резкую гневливость, захватывающую дух легкость, с какой она танцевала, вела беседу, подносила к губам бокал.
Видел, что сейчас, стоя посреди кухни, она и была и не была той же самой девушкой. Что-то в ней поникло, заглохло, что-то подточило ее крепкий остов. Но что-то прямое и непреклонное уцелело.
— Не понимаю, — сказал он."
"— Значит, нас уже двое, — отозвалась она. — Может быть, тебе следует орать на меня, бить тарелки. Может быть, ударить. Хотелось бы знать, станет ли нам от этого легче.
— Мэри, я… мне очень жаль.
