Негодяи украли образ, сорвали с него драгоценные ризы, а саму икону сожгли в печке. Казанская полиция довольно быстро раскрыла преступление. Воры были осуждены в каторжные работы. Что же теперь по этому старому делу потребовалось премьеру от сыщика?
Лыков взял почту и отправился к директору Департамента полиции. Трусевич принял его сразу.
– Максимилиан Иванович, не поясните, что сие значит?
Директор повертел в руках конверт, убедился, что на нем печать премьер-министра. Полистал книжку. Потом пожал плечами:
– Вчера был телефон от Столыпина.
Он спросил, кто у нас самый опытный уголовный сыщик. Я, разумеется, назвал вас.
– Но при чем тут казанская кража? Дело давно закрыто, преступники выявлены и осуждены.
Трусевич снял трубку телефона и велел соединить его со Столыпиным.
– Але, Петр Аркадьевич. Извините, что отвлекаю. Пришел коллежский советник Лыков, которого я вам вчера аттестовал. Он получил конверт с протоколами суда в Казани… По краже чудотворной иконы, да. Мы оба недоумеваем: в конверте нет ничего, объясняющего вашу посылку.
От Лыкова требуется что?
Он выслушал ответ, кивая и почтительно поддакивая. Когда в трубке раздались гудки, положил ее на аппарат и потер лысеющую голову:
– М-да… Не нравится мне…
– Что такое, Максимилиан Иваныч? – насторожился Лыков.
– Чует мое сердце, неспроста сыр-бор. Петр Аркадьевич приказал вам внимательно изучить присланные материалы. И дать экспертное заключение: могла ли икона уцелеть?
– Уцелеть? В том смысле, что ее не сожгли? – уточнил Лыков.
– Да.
Два полицейских чиновника посмотрели друг на друга. Этого только не хватало! Слухи, что икона Казанской Божией Матери не погибла в огне, а где-то спрятана, ходили по стране все два года. В качестве виноватых обычно называли богатых купцов-старообрядцев. Иногда приплетали масонов. Но то были слухи. А улики доказывали, что воры спалили икону в печке. На суде это приняли как факт. Сейчас, когда прошло много времени, оспаривать его трудно. Неужели кому-то наверху сплетни показались настолько убедительными?
– Я понимаю, Алексей Николаевич.
Нет ничего хуже, чем идти по остывшим следам, – мягко сказал Трусевич. – Но куда теперь деваться? Посмотрите материалы и напишите заключение. Я убежден, что оно окажется отрицательным и от вас отстанут. Просто кому-то в Зимнем дворце – я даже знаю, кому именно, – хочется невозможного."
"Директор имел в виду императрицу и ее склонное к религиозной мистике окружение.
– Слушаюсь, – мрачно ответил коллежский советник.
