Лицо запоминающееся: точеное, хищное, как у ястреба, но при этом внушающее доверие. Именно такие лица бывают у хороших полицейских, которых боятся и любят обыватели.
– Ваше высокоблагородие! Околоточный надзиратель зауряд-прапорщик запаса Делекторский явился в ваше распоряжение. Согласно указанию господина полицмейстера, прикреплен к вам на время дознания.
– Вольно, Делекторский. А как вас по имени-отчеству?
– Никита Никитич, ваше высокоблагородие.
– Называйте меня Алексей Николаевич.
– Слушаюсь!
– Проходите, садитесь вот здесь.
Чаю выпили? Не желаете еще?
– Никак нет, спасибо.
– Никита Никитич, мы с вами не в армии. И война, слава богу, кончилась. Давайте говорить человеческим языком. Я ведь тоже воевал, правда, много лет назад, с турками. И тоже потом не мог отвыкнуть от армейских оборотов. Но отвык и вам советую.
– Слу… хорошо, попробую следить за языком.
Надзиратель сел напротив начальства и молча стал ждать приказаний. Лыков так же молча разглядывал его. Было ясно, что человек перед ним штучный.
Держался спокойно, никакого подобострастия не выказывал. С виду бывалый, что и говорить. С таким, возможно, сваришь кашу. Будет случай – проверим, решил Лыков и спросил:
– Алексей Иванович объяснил суть моего дознания?
Делекторский хотел сказать «так точно», но вовремя поправился:
– В общих чертах. Вам велено отыскать чудотворную Казанскую икону, что украли и будто бы сожгли во время войны.
– Правильно. С той поры прошло два года, но слухи, что святой образ цел и где-то спрятан, не утихают.
Начальство велело разобраться. Сам я чиновник особых поручений Департамента полиции, приехал из Петербурга.
Делекторский слушал, склонив голову набок, и ни о чем не спрашивал. Или нелюбопытен, или в армии приучили больше слушать и меньше говорить.
– Сегодня мы должны допросить одного жулика, что сидит в земском арестном доме. Пристав Ловейко обещал сообщить мне вчера вечером, когда и как лучше это сделать. Но не сообщил. Может, вы знаете?
– Да, Алексей Николаевич, – спокойно ответил околоточный.
– Смотритель дома ждет вас в любое время, ему даны указания. Василий Шиллинг сегодня от работ освобожден.
– А что за работы у арестантов? – удивился питерец.
– Самые грязные. Они помогают городскому ассенизационному обозу вывозить нечистоты."
"Лыков отметил, что труднопроизносимое иностранное слово собеседник выговорил без запинки. Бывший гимназист или реалист. Лет ему, правда, уже было немало, к тридцати годам, судя по всему, подходит.
