По ту сторону

На её вопрос, куда он несёт сало, Витя, растерявшись, ответил:

— В какую дорогу? — строго спросила мать.

Витя не мог лгать — сознался.

Так лопнула мечта о побеге в партизанский отряд, а через три дня Толю пригласили к старосте. Мать плакала, просила не брать сына, но отстоять Толю не удалось. Его отправили в Германию…

Лежит Толя на голых нарах, далеко от родины, от мамы. Лежит больной, беспомощный и перебирает в памяти недавно пережитое: думает о том, как было бы хорошо, если бы он попал не в Германию, а к партизанам.

Там, у партизан, ему и Вите, может быть, доверили бы ходить в разведку, драться с врагом… А теперь кто знает, что будет с ним, где его друг Витя, что скажет отец, когда узнает о сыне, попавшем в Германию… Скажет, наверно: думал я, что ты смелый и ловкий мальчик, который в любых условиях найдёт выход, а ты не мог убежать от немцев, дал увезти себя в Германию.

Мысли об отце, о том, что он может подумать о своём сыне, больше всего тревожили Толю, впечатлительного, честного и прямого мальчика.

Много было у Толи мыслей, и все они угнетали его. И только Вова с Жорой не давали ему долго оставаться одному, они бывали у него, помогали чем-нибудь. Как-то утром на минуту забежал Вова и рассказал о письмах на родину, о новых друзьях — Люсе и Шуре и о том, какая умная девочка эта Люся, сочинившая такое хитрое письмо своему отцу.

— И о тебе написали, — добавил Вова, чтобы подбодрить товарища, хотя о Толе не писали ничего.

— Что вы обо мне могли написать?

— Как что? — возразил Вова.

— О том, что ты стойко и мужественно перенёс всё, но врагу не покорился, не ослаб духом…

— Да ведь и ты перенёс, — краснея от похвалы товарища, возразил Толя.

— Ну, я что, чепуха, а вот ты, действительно, молодец. У меня уж все царапины заросли. — И Вова нарочно показал Толе то плечо, на котором царапины и не было.

Так шли дни, а Жора, Вова, позднее Шура и Люся, не оставляли Толю без своих забот и внимания.

От скудного пайка они ухитрялись сэкономить кусочек хлеба, или сухарь, или картофелину, чтобы поддержать больного. Через месяц Толя почти поправился, хотя работать ещё не мог.

Потянулись томительно однообразные будни. На рассвете дежурный охраны размеренно колотил металлическим бруском по куску рельса. Глухой стон наполнял двор: бум… бум… бум…

Сигнал длился минут пятнадцать. За это время все обитатели лагеря должны были построиться во дворе.