По ту сторону

Тогда-то мы бы удрали…»

На остановке широкая дверь теплушки открылась, и перед ребятами предстал высокий и тонкий, как жердь, человек с рябым лицом.

— Дерюгин! Монтёр! — прошептал Вова и, покраснев от бессильного гнева, стиснул Толино плечо. — Это он за мамой приходил!

— Эй, заморыши! — крикнул Дерюгин. — Жратву получать!

Рядом с полицейским стояли немец-конвоир и трое ребят, принёсших оцинкованный бак с чёрной жидкостью и ящик с хлебом. Мухи облепили тонкие куски чёрного сырого хлеба.

«Как на помойке!» — с отвращением подумал Вова.

Дети, измученные жаждой, зазвенели кружками, котелками, бутылками. Полицейский черпал полулитровой меркой мутную жижу и выдавал каждому по куску хлеба. Жижица называлась «кофе». Тёплая, с каким-то непонятным запахом, горьковатая, она вызывала тошноту.

— Я не хочу кофе! — вызывающе сказал Вова, когда очередь дошла до него.

— Следующий, — гаркнул полицейский и вылил порцию Вовы другому мальчику.

Получив свою порцию, Толя озлобленно буркнул:

— Собак лучше кормят…

— И собака такое есть не будет, — откликнулся кто-то в другом углу вагона.

— Гады! — произнёс третий тихим, но твёрдым голосом.

Вова положил ломтик хлеба на узелок и вернулся к двери.

Ласково светило солнце. Совсем близко зеленели высокие ветвистые липы. Вдали расстилался ярко-зелёный, приветливый ковёр полей. Вова по-настоящему ощутил дыхание тёплого, душистого воздуха. Ему мучительно захотелось сейчас же, сию минуту, выпрыгнуть из вагона и убежать в поле.

— Вова, — тихо произнёс Толя, притрагиваясь к его плечу, — смотри, как там хорошо, в степи.

— Хорошо… — грустно подтвердил Вова.

— Можно сходить до ветру? — вдруг спросил Вова у полицейского, подошедшего к вагону.

— Куда? — нахмурился тот.

— До ветру, понимаете? — повторил он, и голос его дрогнул.

Конечно же, Дерюгин прекрасно понимает Вову, но просто издевается, переспрашивая.

— Сидеть! — рявкнул полицейский.

— У меня живот болит! — солгал Вова.

— Сидеть! Сказано сидеть — и сиди! — Дерюгин кричал, хотя Вова стоял рядом с ним.

Но конвоир равнодушно покуривал, ни на что не обращая внимания. Он ни разу не взглянул ни на ребят, ни на полицейского. Вова глядел на него и думал с ненавистью: «Чугунный!» Когда закончилась раздача пищи, тяжёлая дверь заскрипела, стукнула металлическая щеколда, и в теплушке опять стало темно, душно и тихо.

Вова и Толя, грустные и подавленные, отошли в свой угол.