Победитель остается один

– Но ведь ты только что сказал, что фотографы…

Но он уже напустил на себя прежнее высокомерие и, прежде чем Габриэла успевает отреагировать, исчезает.

Свободных столиков нет: бар заполнен мужчинами в смокингах и женщинами в вечерних платьях. Все разговаривают приглушенными голосами – те, кто разговаривает, – потому что большая часть сидит молча, глядя на океан, на который выходят большие окна. И Габриэла, даром что впервые оказалась в подобном месте, сразу проникается чувством, которое невозможно спутать ни с каким иным: над всеми этими знаменитыми головами витает почти физически ощутимое облако смертной скуки.

Все присутствующие бывали уже на сотнях, тысячах подобных празднеств. Раньше они готовились испытать восхитительную прелесть неизведанного, встретить новую любовь, завязать нужнейшие профессиональные знакомства, но теперь, когда достигли пика своей карьеры, когда уже не осталось вызовов, на которые надо ответить, остается лишь сравнивать яхты, сопоставлять свои бриллианты с бриллиантами соседки, гордиться местом у окна перед теми, кому нашлось место лишь у дверей, ибо первое есть вернейший признак превосходства.

Да, таков финал: скука и соперничество. Десятилетия борьбы за место, занимаемое теперь, опустошили их души, и теперь там нет даже удовольствия от сознания того, что можно полюбоваться еще одним закатом.

О чем же думают эти молчаливые, отчужденные от своих мужей богатые дамы?

О том, что пришла пора снова посетить специалиста по пластической хирургии и устранить ущерб, причиненный временем.

Габриэла знает, что когда-нибудь эта участь постигнет и ее, и внезапно – должно быть, из-за того, какой бурный выдался сегодняшний день, финал которого столь разительно отличается от начала, – замечает, что черные мысли возвращаются.

И она снова чувствует ужас, смешанный с ликованием. Снова посещает ее ощущение, что при всем своем упорстве и способности бороться она не заслуживает всего этого, что так и осталась девочкой, не готовой к такому повороту судьбы.

Не знает правил, рискует сильнее, чем позволяет здравый смысл, и этот мир не принадлежит ей, и она никогда не станет его частью. Она сбита с толку и сама не знает, что будет делать в Европе, – а что, спрашивается, разве плохо было бы играть в каком-нибудь провинциальном американском театре и заниматься лишь тем, что нравится самой, а не тем, что диктуют другие? Она хочет быть счастливой и совсем не уверена, что к счастью приведет путь, на который она ступила.