Побег

 – Я жить хочу!

Лица монголов были беспристрастными и такими же каменными, как у достопочтенного Будды. Видно, монгол вынес из буддийского монастыря еще одну ценность – ни при каких обстоятельствах не поддаваться эмоциям. Можно было смело утверждать, что он не ведал уныния, но и веселье его также не посещало.

Сбоку, на животе коня, помещалась маленькая дверца. Один из монголов уверенно ковырнул ее пальцем и принялся складывать в нутро коня припасенный хворост. Он проделывал это спокойно, как будто выполнял самую обыкновенную работу.

Скоро брюхо животного было набито до отказа, а из открытой пасти торчал лапник. Молодой монгол смиренно сложил ладони у подбородка и учтиво поклонился старшему:

– Поджигай! – спокойно, но твердо распорядился монах.

Монгол сунул за пояс ладонь и извлек куски кремня.

Остальные монголы, скрестив ноги, расположились немного поодаль – очевидно, опасались предстоящего жара. Даже сейчас, когда начиналась кульминационная часть церемонии, ни один из них не показывал своего неприятия или, наоборот, интереса к происходящему.

Возможно, именно с такими беспристрастными лицами ангелы на высшем суде выслушивают раскаяния грешников."

"Руки монгола с выбритым лицом действовали привычно. Один удар. Второй. Снопы искр срывались с самого края и разбивались о металлическое брюхо лошади, разлетались по сторонам, и только несколько огненных осколков маленькими звездочками упорхнули в темное распахнутое нутро жеребца и замерли на старом валежнике, образовав небольшое яркое созвездие.

Монгол глубоко вздохнул, а потом осторожно стал выдыхать воздух прямо на искры. Звездочки заблестели ярче, отбрасывая желто-красное сияние на почерневший хворост, а уже в следующую секунду валежник весело вспыхнул и затрещал.

Монгол бережно прикрыл дверцу и отошел к сидящим.

Внутри жеребца скоро загудело, хворост отчаянно трещал, а из ушей и пасти железного идола повалил тяжелый, загустевший желтый дым. Сейчас жеребец напоминал сказочного дракона, который готов был взлететь в небо, обдав невозмутимо сидящих монахов огненным зельем.

Благо, что и наездник для него подобрался достойный – он бил пятками в металлические бока, вертелся, истошно вопил.

– Господи, заступись! – молился Платон. – Боже, откликнись! Весь оставшийся век буду замаливать свой грех. Ну что же вы сидите истуканами?! Освободите.

Жеребец все не взлетал, видно, он не отваживался покинуть обжитые места.

Но в глазах молодых монголов застыло напряжение.