Почти 15 лет

Он бы обязательно сказал, что это жестоко, негуманно, порождает насилие, ломает Мики психику и что-нибудь еще, и что-нибудь еще… Лев мог назвать каждый аргумент — и вряд ли бы ошибся хотя бы в одном.

Но он думал о дорогах: очевидно, что, воспитывая Мики, они со Славой шли разными путями. Тем не менее, они оба шли не в ту сторону, раз оказались там, где оказались. Значит, никто из них не имеет право осуждать дорогу другого.

Она просто всегда не та.

Может быть, и эта не та, но какую-то выбрать всё равно придется.

Вот о чём он думал, когда впервые за долгое время надевал черную рубашку и завязывал берцы.

А когда перекидывал биту из одной руки в другую, думал о Шеве.

Мики и Шева. Как удивительно было, что его первый сын перерос его первую любовь, и как странно было говорить с ним об этом.

Но всё-таки, избивать до полусмерти человека, которого Лев когда-то называл другом, было страннее.

Лев много кого ненавидел в разные периоды своей жизни. Большую её часть он ненавидел отца, и ему казалось, эта ненависть сидит в нём до сих пор.

В подростковом возрасте ненавидел Каму, Грифеля, Вальтера и Паклю — всех, кто, как он считал, был причастен к трагической Юриной судьбе. Иногда ненавидел коллег, прохожих, очереди в магазинах, соседей, подростков под окнами в два часа ночи и орущих детей. Фоново, но без перерыва ненавидел государство.

Но так, как Артура — никого и никогда. Если бы у него было ружье, он бы выстрелил. Если бы он был один, он бы его убил.

Он знал это настолько точно, что дал биту Мики — ему нельзя было бить самому.

А Мики он бы не позволил перейти грань — убийство мешает спокойно спать по ночам. Контролируя чужие удары, легче было контролировать самого себя.

Потом, в лифте, когда он вёз едва стоящего на ногах Артура на восьмой этаж, он говорил ему всё, что думал — настолько честно, что это было даже нечестно. Нечестно, что эта откровенность досталась именно ему, такому мерзавцу.

— Я помню его вот такого роста, — и Лев показал расстояние от пола до своего колена. — Он был маленький, еле-еле ходил и нёс какую-то белиберду, смысл которой даже Слава не всегда понимал.

Он засыпал под политические передачи и плакал, если на телеке переключали «Первый канал». Однажды мы выронили его из коляски, и он потом два месяца ходил с фингалом под глазом. И ты, сволочь, сделал с этим малышом такое…

Артур посмотрел через силу возразить:

— Я сделал это со взросл…

— Заткнись нахуй, — процедил Лев. — Заткнись, или я убью тебя прямо здесь и сейчас.