Каким-то незнакомым, елейным голосом он притворно вздохнул:
– Жаль. А я так надеялся увидеть тебя сегодня.
– Максим, – крикнула Аля – ты издеваешься? Что-то случилось? Ответь!
– А ты как считаешь? Что-то случилось?
Она, кажется, поняла.
Ответила тихо, совсем мертвым голосом:
– Хорошо, я приеду. – И положила трубку.
Два последних урока довела кое-как. Мел валился из рук. Глянула на себя в зеркало, вспомнила Машу: в гроб краше кладут.
После уроков взяла такси.
Ехать в метро было дольше, а сил ждать больше не было.
Максим открыл дверь и несколько минут внимательно, изучающе, разглядывал ее.
– Ну, милости просим!
Аля вошла.
Вымыла руки и горящее лицо, пригладила волосы и направилась в комнату. Максим стоял у открытого балкона и курил. Обернулся:
– Ну привет.
– Привет.
Тишина.
Аля сидела, как школьница, опустив глаза и сложив на коленях руки. Максим смотрел на нее и чувствовал, как незнакомая прежде жалость и нежность заполняют его сердце.
«Бедная девочка! А она же просто боится. Боится меня, дурака. Моей реакции. Отдала мне свою квартиру, готовит мне еду, стирает и гладит мои дурацкие тряпки, таскает продукты и не берет за них деньги. И боится! Меня, копеечного идиота, бездельника и дурака. Полнейшее ничтожество. Бедная Алька, любимая Алька! Любимая? О господи, да черт меня разберет! Черт разберет всю эту жизнь, впервые какую-то непонятную».
– Ну что? – спросил он. – Ты считаешь, это нормально, что такую новость я узнаю не от тебя, а от этой твоей, так сказать, подруги? Аля, ответь!
– Я… Я не знала, как тебе это сказать. – Она подняла на Максима глаза, полные отчаяния, страха и слез.
Он подошел к ней и сел на корточки. Взял в руки ее лицо.
– Я такая конченая сволочь, да, Алька? Такой подонок, что ты мне боялась сказать?
– Что ты, что ты, – с отчаянием заговорила она. – Ты самый лучший!
– Ну в этом ты заблуждаешься.
И в этом заблуждении и есть твое большое несчастье.
Аля не выдержала, разрыдалась:
– Ты мое счастье, Максим! Большое счастье, слышишь! Ты прости меня, пожалуйста! Я правда не знала, как ты все это воспримешь.
– Боишься меня, – задумчиво произнес он. – А это, Алька, очень фигово. Очень фигово, понимаешь? Ведь если ты так считаешь, тогда зачем все? – В глазах его были боль и тоска.
