Все правильно, все сошлось – туда она заселила Максима! Вот поэтому и кончились грибы и ягоды, санки и лыжи…
Ох, Аля, Аля! По проторенной дорожке, по протоптанному пути. Повторение непройденного. Как ты повторяешь судьбы бабушки, матери. Все ведь можно было предсказать заранее. Но как она, Софья Павловна, все пропустила, с ее-то опытом, с ее чутьем?
Ее бедная девочка с этим ничтожеством. Беременная. Он женится? Смешно. Да и на черта он нужен, эта никчемность!
В горле как будто что-то застряло – не проглотить, не продохнуть.
Дышать тяжело. Невозможно вздохнуть.
Ох как тошнит. Невыносимо. Жжет в груди, будто туда плеснули ведро крутого кипятка. Прозевала, опять прозевала. Сына прозевала, невестку. А теперь Алю. Кажется, единственную, кого она любила в своей жизни.
Софья Павловна попыталась сменить положение – вдруг боль в груди чуть отойдет. Но боль обожгла с новой силой. Все, видимо, все. Бедная Аля… Она одна не справится. Хотя она сильная, ее девочка. И какая умелая лгунья! Или не в Але дело? Это она, Софья Павловна, проглядела, потому что не хотела ничего замечать.
Придумала себе милую сказочку и сама же в нее поверила. Аля не говорила, боялась. Бедная, бедная! Снова одна, только теперь еще и с ребенком."
"Софья Павловна растерянно оглядела комнату, где прошла вся ее жизнь. Старые, выцветшие, когда-то богатые и красивые обои под старину – кажется, их называли шаляпинскими. Старинный светильник – изящный, синее с белым, бронзовые лилии – ар-нуво, любимый стиль. Тяжелые бархатные занавеси на окнах – почти всегда закрытые, она любила полутьму.
Пейзаж над кроватью – мелочь, дешевка, подделка. Все настоящее давно продано и проедено. Ну и бог с ними, разве вещи принесли ей счастье? Радость – да. Гордость. А счастье – нет. Прикроватный столик – ампир, комиссионка в Питере, за копейки. Продавец уверял, будто XIX век. Может быть. Хотя все они плуты. Правда, в Питере в те года, в шестидесятые, комиссионки были завалены антиквариатом. И все за копейки. Для нее это были копейки, для них с Левкой.
Кровать. Ее любимая «царская» кровать. Резное изголовье, удобный матрас. Сколько слез она пролила на этой кровати, на этих подушках! Мировой океан! Иногда было счастье. Нет, не с Левкой – упаси господи! С тем, другим. А куда было деваться? В гостиницу тогда не пускали. Да и эта кровать ее, с мужем они давно спали врозь – никакой подлости и осквернения. Впрочем, что осквернять? Семейное ложе? Так его не было. Впрочем, сделать подлости Левке ей не было стыдно.
