Она от макушки до пяток осознавала, что рядом с ней в постели лежит Илья Галицкий, держит ее в объятиях, дышит куда-то в ухо, и стоит только опустить руку еще ниже вниз, к шершавой потертости дорогущих фирменных джинсов, и станет ясно, что он тоже хочет ее и сдерживается из последних сил, боясь, что может ей навредить. Сотрясение мозга. Господи, какая несусветная глупость.
Ганна засопела, запыхтела, как собака на солнцепеке, понимая, что больше всего на свете ей вредит отсутствие в ее жизни и ее постели Ильи Галицкого.
И эта неизлечимая, чуть не сведшая ее в могилу болезнь длится уже долгие десять лет, став хронической. Под ее настырными пальцами он застонал, выгнулся, как огромная хищная кошка, леопард, снежный барс, черт бы его подрал.
— Мазалька, если ты сейчас же не прекратишь, я за себя не отвечаю. Я и так с трудом себя сдерживаю, — то ли прорычал, то ли промурлыкал он, а она в ответ лишь сильнее сжала пальцы, давя, дразня, лаская, и другой рукой потянула вниз молнию на брюках, которая, зацепившись за что-то огромное, живое, ворочавшееся, как медведь в берлоге, не хотела освобождать ей дорогу.
Ганна тянула за проклятую молнию и чуть не плакала от досады.
— Ты меня покалечишь…
Он отстранился, и от этого простого движения она вдруг почувствовала себя брошенным котенком, рывком расстегнул джинсы, отбросил их в сторону вместе с трусами и лег обратно, нетерпеливо отодвигая от нее одеяло.
— Может быть, потом я об этом сто тысяч раз пожалею, — мрачно сообщил он, избавляясь от ее пижамы, ставшей последней преградой, разделяющей их.
— Но черт меня подери, во-первых, это будет потом, а во-вторых, я так долго об этом мечтал. Имей в виду, если у тебя не было никакого сотрясения мозга, то точно будет.
— Не пугай ежа голым задом, — задорно сообщила Ганна, у которой сбывались самые потаенные, самые главные, самые неприличные мечты, укусила его за плечо, закрыла глаза от накатывающей сладкой истомы и забыла обо всем на свете.
Сейчас во всем мире для нее существовал только этот мужчина, для которого она, казалось, и была рождена.
Им не нужно было подлаживаться друг под друга, они двигались, чувствовали и дышали в унисон, стонали и кричали в такт, умирали и рождались заново из пота и неукротимого внутреннего огня, который не ослабевал, а лишь разгорался все жарче и жарче.
Ганна чувствовала себя всадницей, той самой из своего сна, которая пришпоривает коня, сжимая босые пятки. Скачет верхом, раскачиваясь в такт гонке. Быстрее. Еще быстрее.
