Неудобно.
— Конечно. Его величество не любит ждать. — В голосе собеседника послышалась насмешка и еще что-то, новое, незнакомое, резанувшее слух. Ганна в недоумении посмотрела на Гарика, но он стоял перед ней такой же, как всегда, улыбающийся и безмятежный. — Ты чего, Ганка?
— Нет, ничего. Я действительно пойду. И потом загляну обязательно.
— Где ты шляешься? Хотя бы раз в жизни ты можешь не заставлять себя ждать? — с грохотом хлопнула стеклянная дверь, по природе своей обычно закрывавшаяся бесшумно, и в коридор вылетел смерч, вихрь, ураган, торнадо по имени Илья Галицкий.
Гарик незаметно исчез в своей приемной, как и не было его. Ганна успела кинуть ему вслед молящий взгляд, втянула голову в плечи и покорно пошла навстречу урагану. Его нельзя было отменить или утихомирить. Только пережить. И именно это сегодня предстояло Ганне Друбич.
* * *В последнее время ему необычайно везло. «Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить». Писатель Вольдемар Краевский, в миру Валентин Ванюшкин, поплевал куда-то в сторону левого плеча, встал с продавленного старого дивана, служившего ему ложем, и довольно потер руки.
Еще совсем недавно его жизненные перспективы выглядели довольно уныло, а сегодня он чувствовал себя победителем, рыцарем без страха и упрека, принцем на белом коне, который может бросить весь мир к ногам влюбленной в него женщины. А может и не бросить. Оставить этот мир себе.
Сама женщина, впрочем, была первым подарком, преподнесенным ему судьбой.
Он встретился с ней на книжной выставке, на которые ходил постоянно, растравляя и без того не заживающие раны. Он знал, что пишет глубоко и талантливо, вот только жанр, в котором он творил, сегодня не мог быть оценен по достоинству. В нынешнем жестоком мире, где правит сиюминутная выгода, кому могут быть нужны рассказы о красоте природы?
Вольдемар Краевский считал, что легко может заткнуть за пояс и Михаила Пришвина, и Виталия Бианки. Он был гораздо талантливее, чем эти двое, вот только ему не повезло родиться слишком поздно, в бездушную эпоху, перемалывающую истинный талант в своих неумолимых жерновах.
Именно такими словами «бездушная эпоха», «неумолимые жернова» он и думал, и писал, рассылая рукописи во все мало-мальски приличные издательства страны и с плохо скрываемым бешенством получая отказ за отказом. На книжной выставке он часами бродил между секциями, беря в руки чужие книги в слишком ярких обложках.
