Илья был бледен до синевы, и только на виске мелко-мелко билась жилка, страшная, почти черная. Похоже, у него начинался приступ мигрени. Ганна покопалась в сумочке, нашла таблетку, которую всегда носила с собой даже тогда, когда Ильи Галицкого не было рядом и не могло быть, и под столом протянула ему ее. Он посмотрел благодарно и кинул таблетку в рот, запив ее пивом.
— Минск большой город, я думал, что здесь легче затеряться, — объяснял тем временем Дзеткевич. — У меня тут друг живет, с которым мы в армии дружили, а потом много лет не виделись.
Теща моих друзей не одобряла. Так что вряд ли меня кто-то у Сереги начал бы искать. Я приехал, сказал, что с женой поссорился, что меня теща из дома выгнала. Он не удивился и дал ключи от своей квартиры. Сам-то он у жены своей живет. А квартира свободна.
— Так, это тоже понятно. Скажи-ка мне, мил друг, — Галицкий подпер свою несчастную голову рукой и со страдальческим видом уставился в мокрое лицо Дзеткевича.
— А чего ты испугался. Ты что, Алесю действительно убил?
— Да нет же, — Дзеткевич истерично вскрикнул и тут же понизил голос, чтобы не привлекать внимания остальных посетителей трактира. — Я ее пальцем не трогал, Алеську. Я только ее, — он показал на Ганну и проехал задом по скамье, забившись в самый дальний угол, чтобы Галицкий не смог до него дотянуться.
— Так… Час от часу не легче. То есть это ты ударил Ганну по голове?
— Ну да.
Я. — Он понурился."
"— Зачем? Что я вам сделала? — удивилась Ганна, у которой заныло то место, на котором до сих пор располагалась ощутимая шишка. Она невольно потерла ее рукой.
— Бить не будете? Я расскажу, — прошептал Дзеткевич, глядя в бешеные глаза Галицкого.
— Пока не буду, рассказывай, — процедил тот. И Дзеткевич, вздыхая и поминутно сморкаясь, рассказал.
* * *Алесю Петранцову он невзлюбил с первого взгляда. Уж больно въедливой и дотошной она была.
Одно слово — зануда. Алеся подробно читала документы, добивалась внесения в них последней юридической закорючки, обстоятельно вела разговоры, раскладывая все по полочкам, не оставляла дел на потом и не уходила с работы, пока не вычеркнет в настольном календаре все дела, запланированные на день.
Легкому, если не сказать легковесному, Дзеткевичу она была в тягость, но избавиться от ненавистной юристки он не мог.
