— Сейчас регистрация закончится…
— Ничего, в крайнем случае поменяешь билет на другой рейс. Думаю, если тебе повезет с амнистией, то это будет лет через двадцать.
— Илья, — Гарик начал терять терпение, — что ты несешь? Ты что, правда, веришь, что я кого-то убил?
— Шагал при тебе? — вопросом на вопрос ответил Галицкий, и из Гарика вдруг как будто разом выпустили весь воздух. Он словно сдулся и стал меньше ростом.
— Шагал? — тонким, чужим голосом спросил он. — Ты знаешь про Шагала? Откуда? Про него никто не знал, кроме… — Он замолчал, безмолвно открывая и закрывая рот, как задыхающаяся выброшенная на берег рыба.
— Никто, кроме Валентина Ванюшкина, его матери и, возможно, Алеси Петранцовой…
— Нет, Алеся не знала, — голос Павла Горенко оставался чужим. — Она просто познакомила меня с писателем Вольдемаром Краевским и была уверена, что никаких общих дел, кроме литературных, у нас с ним нет и быть не может.
— Тогда за что ты ее убил?
— Я ее не убивал.
Хотя и не знаю, как это доказать. — Гарик поставил свой портфель на пол, отпустил ручку чемодана и закрыл лицо ладонями. У него были длинные белые аристократичные пальцы, которыми Ганна всегда любовалась. Ей нравилось, когда у людей были красивые руки. Но сейчас эти пальцы отчего-то напомнили ей толстых жирных червей, и ее передернуло от отвращения. — Я вообще никого не убивал. И Шагала у меня нет. Когда я пришел к Краевскому, чтобы купить это полотно, он уже был мертв, а картина исчезла.
Глава семнадцатая
Бес в ребро
К сорока пяти годам Павел Горенко понял, что заскучал. Жизнь не приносила больше того удовлетворения, которое с головой накрывало его в молодости при каждой удачной сделке, солидной прибыли от очередной выпущенной книги, открытии нового кафе или переезде в новую, более роскошную и престижную квартиру.
Давным-давно был построен загородный дом, вырос посаженный при нем яблонево-сливовый сад, повзрослели и отдалились дети.
Отношения с женой, утратившие и новизну, и остроту, давно стали тягостной рутиной. Горенко был убежден, что люди женятся один раз и на всю жизнь. Разводы Галицкого он считал чудачеством и блажью, искренне веруя, что интрижки на стороне не имеют никакого отношения к гладкости семейной жизни.
Впрочем, в последние годы он изменял своей жене Ольге тоже нечасто.
