Время на записи подошло к двадцати часам сорока минутам, и в хранилище спустился еще один посетитель, мужчина с пластиковым пакетом в руках, резко контрастирующим с модным костюмом. Он кивнул дежурному, показал свою карточку и был допущен внутрь.
Камера снимала его со спины, но что-то в облике входящего показалось Илье Галицкому смутно знакомым. Он подобрался, как снежный барс перед прыжком, чувствуя, что вот-вот увидит что-то важное. То, ради чего он вообще затеял всю эту чепуху с просмотром. Прошло минут пять, и посетитель вышел из двери хранилища, дружелюбно улыбнувшись дежурному.
— Стоп, — закричал Илья Галицкий, хотя вообще-то умел держать себя в руках. — Стоп. Жми на паузу.
С застывшей записи во весь экран на него смотрел, загадочно улыбаясь, убитый на утро следующего дня писатель Вольдемар Краевский.
* * *— Ты мне можешь доходчиво объяснить, зачем тебе нужен этот ребенок? — Свой вопрос мама задавала по нескольку раз на дню.
Папа молчал, но вздыхал так многозначительно, что у Ганны сердце сжималось от сочувствия.
Для родителей ее неожиданная беременность стала ударом. Они мечтали, чтобы их дочка, естественно, умница и красавица, как и положено единственным дочкам любящих приличных родителей, вышла замуж, поставила штамп в паспорт и только после этого реализовала свое данное природой право быть матерью.
То обстоятельство, что Ганне уже стукнуло двадцать пять, а желающих провести ее под марш Мендельсона, так и не нашлось, в расчет не принималось. Для родителей она была ребенком.
Родительское недоумение разделяли и подруги.
— Делай аборт, — горячилась Машка, с которой Ганна дружила с детского сада. — Зачем тебе ребенок без отца? Как ты будешь его растить?
— Ты с ума сошла, ты же всю жизнь себе сломаешь, кто тебя возьмет замуж с таким довеском, — подпевала Ленка, коллега по работе, с которой Ганна сидела в одном кабинете.
Спорить ни с родителями, ни с подругами не хотелось, потому что тошнило ужасно и все время клонило в сон. Ганна и не спорила, твердо решив, что ребенка оставит.
Ее не прельщала участь матери-одиночки, она не страшилась божьей кары, не думала о морали. Внутри ее тела рос ребенок Ильи Галицкого, и только это имело значение.
Она по-прежнему не отвечала на его письма. Прошлое ее не волновало, лишь будущее, в котором у нее должен был родиться мальчик, обязательно мальчик. У него будут глаза Ильи, его волосы, его привычка смешно хмуриться во сне и вытягивать губы трубочкой в момент раздумий.
