— Не желаю быть обстрелянным овощами и… что там в тебя еще обычно кидают?
— Злой ты, — фыркнул Фудо, которого мои слова, кажется, ни чуточки не расстроили.
Жестом фокусника откуда-то из-за спины музыкант извлек лютню, погладил по лакированным бокам, принялся настраивать.
Мне оставалось лишь ждать начала выступления, бросая по сторонам опасливые взгляды и заранее продумывая пути для бегства.
Фудо откашлялся, провел пальцами по струнам — те зазвучали тонко, на удивление мелодично.
Ветер в ушах, обветрены губы —Пахнет душицей воля!Кто-то врастает в землю дубом,А я — перекати-поле!А что у тебя за душой?Что у тебя за душой, путник?Пара медяков да ольховая лютня!Эх-хей!Я еще с первой встречи отметила, что у Фудо на редкость приятный и хорошо поставленный голос, но никогда прежде песня не доставляла мне такого удовольствия.
Обхватив колени руками, я слушала, закрыв глаза и чувствуя, как удивительный, чуть хрипловатый голос прогоняет остатки мрачных мыслей.
— Эй, ребята! Фудо «Бродягу» поет!
Постепенно возле нас стал собираться народ.
Слуги и воины слетались к нашему дереву, как пчелы к медовым сотам, рассаживались полукругом: кто-то — расстелив рубашку, а кто-то — прямо на землю.
Я с удивлением наблюдала, как разглаживаются морщины на суровых, обветренных лицах, как наполняются светом до этого тусклые, слезящиеся от ветра и пыли глаза.
А Фудо все пел, и его ладони порхали по струнам, как бледные бабочки…Что мне, красавица, твои чары?Кормят бродягу ноги!Так что налей поскорее чаркуИ провожай в дорогу!А что у тебя за душой?Что у тебя за душой, путник?Пара медяков да ольховая лютня!Эх-хей!Эй, богачи! Что мне ваши монеты,Брошенные, как мусор?С лютней да с песней бродить по свету —Вот что бродяге по вкусу!А что у тебя за душой?Что у тебя за душой, путник?Чистое небо, пыль да дорога —Что там короли, я богаче Бога!Эх-хей! Эх-хей!ГЛАВА 17
Я ПРИНИМАЮ БОЙ!
Спустя две недели после отъезда из замка мы прибыли в столицу.
Она встретила нас высокой крепостной стеной из серо-белого узорчатого камня, похожего на мрамор.
"
"Над стеной возвышались островерхие крыши домов, украшенные всевозможными флюгерами и лентовидными флажками на шпилях, слепили пузатые золотые маковки и радовала глаз пестрая черепица.
Наш караван, как гигантская гусеница, наткнувшаяся на преграду, замер у городских ворот.
Барух, натужно покряхтывая, сполз с облучка и пару минут о чем-то переговаривался с начальником стражи, похожим на усатый пивной бочонок.
