Поединок соперниц

Я мгновенно узнал графиню, несмотря на то, что она была в одежде наемника, и когда она взмахнула клинком, неистово закричал. Гита, совершенно беззащитная, стояла, прижавшись к краю оконной ниши с плащом в руках…

— Не смей, Бэртрада! Стой! — мои слова потонули в реве пламени.

Я помню все миг за мигом, каждую отдельную секунду. Отсвет пламени на лезвии меча Бэртрады, темный ком плаща, брошенный в нее Гитой. И их борьбу наверху. Помню, как отлетел меч, как изогнулось, ища равновесие, тело Бэртрады под накрывшей ее накидкой, как машут ее руки, как Гита пнула ее ногой.

Но Гита уже сползала с края оконного проема, отчаянно пытаясь остановить это неотвратимое движение.

Много позже я заметил, что в эту ночь в моих волосах появились седые нити. Но в тот страшный миг я просто кинулся к подножию колокольни под окном. Мы все кинулись. Кричали, глядя, как Гита падает, цепляясь за перекладины лесов. Если бы ей не удалось немного задержаться, мы бы не успели.

Что касается Бэртрады… Я не помню этого, но мои люди говорили, что из огня беспрестанно неслись ее страшные крики, и Пенда, не выдержав, намочил свой плащ в ближайшей заводи и бросился в самое пекло.

Он едва не погиб, но ухитрился все-таки вытащить графиню — вернее то, что от нее осталось. Однако в этом обугленном теле еще хватило сил для того, чтобы произнести несколько слов — и это были слова, полные неистовой злобы.

Но в этот момент меня не занимало ничего, что не касалось Гиты — у нее начались роды, и я метался в поисках повитухи, начисто позабыв о том, что в ордене, кроме всего прочего, меня обучили принимать роды.

Поистине я был в панике. Пенда понял это. Ударил меня по щеке. Бывший раб дал пощечину правителю Норфолка. Но я был только благодарен ему за это, я очнулся. Уже спокойнее припомнил все, чему учили в ордене, стал отдавать распоряжения. Двое моих воинов побежали греть воду, остальным я приказал снять плащи и устроил Гиту поудобнее.

Она кусала губы. Просила помочь и еще говорила, как она устала. Я успокаивал ее теми же словами, которые говорил, когда она рожала Милдрэд. Но тогда, хоть роды были и тяжелыми, рядом была умелая повитуха, и теперь я мучительно пытался припомнить все, что делала Труда, — да покоится она с миром.

И мы справились. Я принял своего сына — измученного, крохотного, но живого.

А Гита потеряла сознание, едва все окончилось.