Поединок соперниц

Неужели же он не понимает, что Генрих Боклерк скорее прислушается к словам всеми уважаемого ученого Ансельма, нежели к лепету несовершеннолетней послушницы, да еще и подопечной аббата? Да и где это видано, чтобы женщина поднимала голос в защиту своих прав?

— А нам говорили, что Генрих Нормандский не жалует церковников, — уныло заметил Цедрик.

Я тоже это слышала. Настоятельница Бриджит не раз сокрушалась по этому поводу. Но все одно — король в последнее время почти не наведывается в Англию, живет за морем, а без защитника, который бы проводил меня к его величеству и взялся отстаивать мои права, не имеет смысла и пытаться.

— Вот-вот, — вдруг оживился Цедрик. — Вам нужен такой сильный мужчина в качестве покровителя. И разве в Дэнло не найдется ни одного доброго саксонского тана, чтобы замолвить слово за внучку славного Хэрварда?

Они все оживились, загалдели. Я не могла понять, что их так воодушевило, пока Цедрик не пояснил. Они хотят, чтобы я пошла к какому-нибудь благородному саксу и попросила у него защиты.

Мы с Цедриком переглянулись. Пусть Бранд и богат, но он в свое время слишком часто восставал против короля и его вряд ли захотят слушать. Если же попросить защиты у нормандских вельмож…

— Ну это все равно что отдать нашу красавицу, как ягненка волкам, — проворчала старая Труда, жена Цедрика, и рив кивнул.

— Да уж… Это как из огня да в полымя. Но что вы, леди Гита, красавица — тут Труда права.

Он хитро прищурился.

— Красавица, хозяйка земель, да еще и внучка славного Хэрварда. Разве это плохое приданое? Что, если вам, миледи, выйти замуж? Тут уж и у Ансельма руки до вас не дотянутся.

Я испугалась. Сказала лишь, что пока опекунские права на меня остаются у Ансельма, подобный брак признают недействительным и, в лучшем случае, муж получит только меня, но не мои владения.

— Это как посмотреть, — не унимался Цедрик. — Есть ведь в наших краях сильные таны, которые смогут отстоять и вас, и ваше приданое с оружием в руках. Хорса из Фелинга, например. Норманны боятся его, и он смеет ставить на место самого Ансельма.

И опять они одобрительно загалдели. Меня же вдруг обуяла злость.